Художники. Что с них взять?

      Хитон будто бы заигрывает со зрителем своими бесконечно струящимися драпировками, которые идеально подчеркивают тело своего хозяина. Жители Эллады знали толк в одеждах, пусть даже это обычная метровая ткань, защелкнутая на левом плече фибулами, и пусть на ней вышито что-то незамысловатое, например, меандр. Хлопковая ткань, по тем временам роскошная вещь, сейчас служит лишь для уюта временного натурщика, которому пришлось подменить истинного, потому что тот заболел. Такое частенько бывает в художественных вузах, поэтому студентам иногда приходится мириться с чужими образами, но, естественно, за плату, пусть даже символическую.       Когда ты вечно тормозишь и не успеваешь написать шедевр, а твой лучший друг, Ким Сокджин, как раз вызвался на подмогу преподавателям, потому что мечтает о халявной четверке в ряду бесконечных троек, то все козыри в твоих руках, и ты становишься главным претендентом на высший балл. Перспективы на сегодняшний вечер были грандиозными, как, собственно, у всех оптимистов, но закат за окном никто не отменял, поэтому всякую неприятную «мелочь» в виде курсовой по истории искусств и задолженности по ненавистной физкультуре пришлось отложить на неопределенный срок. Ведь Ким Тэхён поступал сюда, чтобы обучаться исключительно ремеслу, поэтому живопись не требует отлагательств, а остальное уж как-нибудь подождёт. Трудно сказать, что два друга учатся «на отлично», да и с натяжкой можно считать их хорошистами, но каждый из них хорош по-своему. Ким Сокджин — студент, получающий второе высшее, превосходен своими знаниями в истории и крепким мужественным телосложением, от которого исходит аромат какого-нибудь греческого божества, Ким Тэхён точно не знает какого, ведь он, напротив, очень плох в искусствоведении и всём, что с этим связано, зато, что касается прикладных предметов, то там он просто великолепен.       Глядя на хёна, искусно уложенного на высокий пьедестал, на особо живописную с слегка набухшими венами руку, держащую искусственную веточку зеленого винограда, и, конечно же, на будто вылепленные самим Бернини голени, Тэхён невольно проклинает себя за незнание мифов Древней Греции. Ведь для полноты картины, которая доступна только его сознанию, не хватает внушительного содержания. Но Ким Тэхён тут же оправдывает себя, представляясь в своей несуществующей вселенной по определению не способным познать высокое простолюдином, а Сокджина возводя в статус олимпийского Бога. Смех да и только.       Ракурс младшему Киму достался более чем удачный: голова, подпертая левой рукой, держится статно и с каким-то наигранным высокомерием, вероятно, с ноткой актерского мастерства на физиономии. Лицо идеально смотрит на художника в развороте ¾, а тело, любовно обволакиваемое тонким струящимся хлопком, дразняще подзывает, предлагая отвернуть кусочек ткани и посмотреть на жесткое фактурное бедро. Два пояска, плотно держащих складки в тазобедренной части, больше похожи на своеобразные ролевые оковы, которые ни за что не отстегнутся без разрешения собственника. От этого Тэхёну становится не по себе, с каждым открывающимся тюбиком темперы к горлу подступает неизвестного происхождения ком, который хочется поскорее затолкать обратно внутрь. Странно, но в дневное время суток в составе всей группы, пишущей натуру, такого не происходит, а сейчас, в вечер субботы, когда все занятия давно закончились, а большинство студентов с преподавателями как ветром сдуло, и на посту остались сонные охранники, вдруг появилось непонятное чувство в виде творческого возбуждения, которое давит у горла и совсем немного чуть ниже живота.       Младший для смелости движения кистью из бутылки глотнул красного вина, пронесенного незаметно в стены учебного заведения. Поступок был оправдан лишь тем, что «хён, ну для вдохновения, никто не заметит, правда!», и на этом, пожалуй, всё. Хотя Ким Сокджин не уверен, что донсен с ним до конца честен. Плоской кистью в сопровождении легкого опьянения потихоньку вырисовываются драпировки, на которых расположился Сокджин, затем на заднем плане — фанера, цвет которой отражается на лице натурщика, но по мере приближения к фактурному телу, спрятанному за хитоном, сердцебиение неконтролируемо учащается. Возможно, это седьмой глоток сладкого алкоголя затормаживает работоспособность, и взгляд устало приклеивается к неописуемо живописным лодыжкам, а, может быть, Тэхён родился заново и понял, что влюбился всё-таки бесповоротно, как последний латентный гей на этой земле. Донсен делает восьмой смелый глоток и старается собраться духом, сконцентрировать внимание на холсте и придать своему кашеобразному мозгу его первоначальный вид. Работа медленно, но верно продолжается.       У хёна спустя сорок минут затек бок, на котором он лежит, и онемели конечности. — Тэхён, давай сделаем перерыв, — измученно говорит старший, медленно сползая с пьедестала и поправляя ткань, прилипшую к взмокшему от напряжения телу.       К слову сказать, для написания картины погода отличная — пасмурно, поэтому можно не беспокоиться за положение солнечных лучей на изображаемом объекте. Печалит только одно — унылая атмосфера и непрекращающийся весь день дождь, который, кажется, уже затопил весь Сеул. Конечно, работающие внутри батареи тоже несильно радуют, от них клонит в сон и приходится чаще проветривать помещение. Младший со слов опомнился и быстро без каких-либо подозрений поднял взгляд на Сокджина, — Хорошо, давай передохнём.       Старший Ким в удовольствие потянулся, сделал пару разминающих упражнений и присел рядом с мольбертом младшего, вернее, поближе к бутылке с вином. Пытаясь объективно оценить незаконченный шедевр, Сокджин старательнее пытается вместить в себя столько же, сколько за всё это время выпил Тэхён, ведь бутылка была куплена на двоих. По правде говоря, оценивать картину не хотелось, потому что младший и так никогда не разочаровывал. Сокджин всегда видел в донсене страстную натуру и по истине творческую личность. Той фантазии и свободе мысли, которыми обладает юный талант, можно только позавидовать такому человеку, как старший Ким, которого природа не наделила особой способностью творить чудеса в тусклой и безрадужной жизни. Маленькая зависть, теплящаяся в глубине души, неприятно стукает по ребрам, поэтому, чтобы угомонить свои не лучшие чувства, Сокджин отворачивается от работы и делает еще один глоток, сравнивающий счет по количеству выпитого. Ливень, морально нагнетающий обстановку, еще и бьет по мозгам, — «Что я здесь делаю?», — задается вопросом старший, — «Ну да, я же лучший друг, который должен помочь», — утвердительно заключает. — Хён, мне кажется, в этот раз у меня так себе, — стоя рядом с другом, неуверенно мнётся Тэхён. Сокджин повернул голову в сторону удручённого и слегка ухмыльнулся, — Ты сам себя разбаловал, — поставил диагноз старший. Есть тенденция у великих творцов — чем лучше получается, и больше их хвалят, тем больше они ищут изъянов в своих шедеврах и подвоха в похвале окружающих. Конечно, младшему еще учиться и учиться, но одно Сокджин знает точно — он на несколько десятков шагов впереди своих сверстников в умении виртуозно владеть ремеслом, даже сами преподаватели, по глазам видно, того же мнения. — Любую девушку охватил бы восторг, увидев, как ты кладешь мазки, — добавил критик, образно закуривая сигарету и пуская воображаемый дым в лицо поникшего друга, — Только при условии, что она тоже не художник, иначе бы молча в уголочке давилась завистью, — Сокджин немного описал себя, только он не давится в уголочке, по правде говоря, просто иногда скрипят зубы.       Так, сквозь пьяную пелену, покрывшую сознание, он пытается незаметно для друга хоть как-то извиниться, искренне признавая его талант.       Тэхёну ещё недавно было стыдно за себя, что несколько глотков спиртного вскружили ему голову, но, увидев на глазах изменившегося старшего, успокоился. Кажется, воспитанного парня из приличной семьи за считанные секунды развезло «в зюзю». Младшему даже стало казаться, что легкое возбуждение в сердце… да, именно там — это нормально. Только безбашенный друг хотел по-братски признаться в некотором недуге, охватившем его сильную мышцу, как старший прервал его мысли, пристраиваясь на место для позирования.       Теперь процесс с каждым взмахом кистью становится всё напряженнее, часы, кажется, всё быстрее тикают, а тело «теряет силы». Вот он, этап, когда искусство превращается в рутину, моральная усталость подкрадывается незаметно. Работа становится труднее, действует правило — от общего к частному. Тэхён глаза оставляет всегда напоследок, потому что они — зеркало души — если не будет пойман характер, то пиши пропало, тогда и всякое вдохновение уйдёт, а вместе с ним — неуёмное возбуждение.       Пошел восьмой час, тем для разговора совсем нет, может, оно и к лучшему. Теперь уже незаметно наступает настоящая гармония, способствующая полному погружению в себя и сосредоточению в живописи. Сокджин не смотрит на часы, он ориентируется по постепенно темнеющему мрачному небу, «сверлит» глазами Тэхёна, пытаясь понять, когда будет сделана логическая пауза в шедевре, но у того совсем нет совести. Хотя младший действительно не замечает времени, он слишком сосредоточен, чтобы отвлекаться, его голову занимают куда более серьезные вопросы, хоть они никак и не связаны с учебой или творческим процессом.       «Какого черта, хён, — во всем, как всегда, упрекают старшего, — Прекращай на меня смотреть, мешаешь», — прокручивает у себя в голове донсен, но вслух сказать не решается, потому что чувствует в этом что-то приятное, что-то, что хочется ощущать вечно. Тэ паникует, потому что не понимает себя и складывающейся ситуации. «Это алкоголь, точно», — но младший не верит своим словам, он всячески избегает серьёзного разговора с собой, потому что та странность, которую он испытывает, вырывается крайне редко. Также редко, как и он со своим другом остается наедине. Ещё глоток спиртного и аргументов становится больше, Тэхён в конце концов творческая натура, он — художник, ему можно быть странным. — Эй, Тэхённи, уже время, пора собираться, — старший хоть и щедр на стряпню, но своё время бережёт, потому что дома собака и много дел по точным наукам. — Верно говорите, собирайтесь, учебное время подходит к концу, — один из внезапно появившихся охранников посмотрел на свои часы, — Уже 19.30, поторапливайтесь, институт закрывается в восемь.       Тэхён в панике подскочил с места, — Подождите, аджосси, позвольте нам ещё остаться, очень нужно, завтра предпросмотр, — умоляет младший.       Но просьба проходит мимо ушей, охрана идёт дальше по аудиториям, и, пока Тэ пребывал в известных только ему раздумьях, Сокджин начал подниматься. — Хён! — вскрикивает младший и понимает, что вдруг что-то в панике затрепетало.       Сокджин делает круглые глаза, как бы «не было такого уговора», да и вообще, закат же в 20.17. — Тэхён, посмотри, уже темнеет, — старший рукой показывает в сторону окна. — Ну и что, поставим лампу! — заныл младший.       «Какая нахрен лампа, освещение же в корни поменяется», — недоумевает про себя старший Ким. Донсен «погибает», он внезапно чувствует себя канарейкой, загнанной в тесной клетке.       «Сейчас или никогда», — бьёт тревогу мозг. Тэхён думал, что если немного выпьет, то станет в разы смелее, но сейчас только голова начинает гудеть от тяжёлых мыслей о серьёзном шаге. Младший точно потеряет друга, он в этом не сомневается, и вряд ли приобретёт… даже тяжело говорить кого. Сокджин встаёт на холодный пол, его немного передёргивает от смены температурных ощущений. Начинает складывать ткани, развязывает на себе белую тряпку. Вся магия вмиг исчезает, больше нет той волшебной атмосферы. За окном действительно быстро стемнело, старший включил лампы. Всё стало ещё хуже — Тэхён готов заплакать. Тэхён больше не может героически сдерживать свои чувства, всячески убегать от горькой, скорее всего, для всех родных правды. Никто не знает, ни с кем не приходилось говорить об этом, эта ноша — абсолютный секрет, который по-хорошему нужно унести в могилу. Младший смотрит на торс своего хёна. Стесняется, но всё равно смотрит. Щёки начинает резко покалывать, будто это аллергия на ореховую пасту, в глотке стало тесно, будто это пчелиный яд изнутри пронзил.       Старший тянется за футболкой, что висит на крючке, надевает, затем быстро запрыгивает в джинсы. — Ты будешь собираться? — наконец, на Тэхёна обращают внимание.       А не хотелось бы.       Тэхён — чудик. Он внезапно рисует на себе кошачью мордашку: черный носик, тонкие длинные усы и пару полос на колоннах фильтрума. Опускает кисть в стакан с водой, растворяет краску, вытирает щетину о клочок газеты, закрывает краски. Оставляет красную, немного выдавливает на палитру. Снова берёт кисть и алым делает заключительный штрих — красит часть губы — арку Купидона. Оставляет кисть, подходит к Сокджину. — Хён.       Хён оборачивается, а Тэхён, зажмурив глаза, крепко прижимается искусанными треугольными губами к идеальным пухлым напротив. Держит его голову, не позволяет отстраниться, а тот сопротивляется, готов замычать. А Тэхён — не Тэхён, он сейчас в другом образе. Он — котик, который любит своего греческого Бога. Совсем крыша поехала. На пальцах как будто выросли когти, но это всего лишь трепетная дрожь, которая не даёт ничего кроме неуверенности.       Это фиаско.       Был бы у младшего шершавый язычок, он бы слизал все слюни Сокджина для себя, но выходит только синтез, который вдруг прерывается густым тягучим «мостом». Тэхён забирает всё и произносит совсем тихое и до безумия банальное «прости». Младший уходит быстро, забывает в аудитории всё на свете: и краски, и кисти, и свою болезненную любовь. Донсен молодец, держится. Он же всё-таки парень, как никак. Может, ему лечиться надо?       Вопрос остаётся без ответа.

***

      На следующий день предварительный просмотр проходит успешно, но Тэхёну это не придаёт сил, он в этом и так, лучше всех. А вот Сокджин держится в стороне, близко не подходит, разговаривает и смеётся с другими ребятами. Тэхён, собирая работы, слышит, как за ширмой кто-то говорит: — Меня бесит эта падла. Почему всё внимание только ему?       Младший знает, о ком речь. — Хорошо устроился? — знакомый голос внезапно режет по слуху.       Насколько можно быть слепым, Ким Тэхён? Этот вопрос тоже остаётся без ответа.