После всего, что я сделала

Сырость в мрачном подвале была столь ощутима, что при желании ее можно было бы потрогать руками. Ступени скрипели при каждом шаге, и разбуженная дворовая кошка зашипела и скрылась в темноте. Единственным источником света был фонарь в руках Хатидже, но даже он не мог осветить достаточно пространства. Кое-где доски уже прогнили, и в ступеньках образовались дыры, поэтому Хатидже приходилось тщательным образом выбирать себе дорогу. Потолок подвала был очень низок для женщины столь высокого роста, особенно с хотозом на голове. Нагнувшись, Хатидже спустилась на дощатый пол, выпустив юбку из пальцев. В тот же миг послышался звон, и под ноги ей выкатилась жестяная миска с остатками еды. Брезгливо оттолкнув миску носком туфли, Хатидже опустила фонарь на небольшой столик неподалеку, сняла хотоз и выпрямилась, глядя на свою пленницу. - Могла бы быть и повежливее, Хюррем, - с напускным сожалением проговорила она. - В конце концов, тебя здесь даже кормят, хотя сдохнуть с голоду было бы подходящей участью для такой змеи, как ты. В лежащей на тюках женщине с трудом можно было признать прекраснейшую Хасеки Хюррем Султан, великую любовь Падишаха трех континентов Султана Сулеймана. Рыжие волосы, в которых некогда играли солнечные лучи, сейчас были спутаны и безжизненно свисали, обрамляя бледное, изможденное лицо, а под глазами залегли глубокие тени. Хюррем неловко приподнялась на локтях, щурясь от света фонаря. - Надо же, кто к нам пожаловал, - голос ее был хриплым, то ли от долгого молчания, то ли от постоянных криков, однако интонации были полны сарказма. - Хатидже Султан Хазретлери. Прошу извинить жалкую рабыню за неподобающий вид и невозможность приветствовать вас должным образом. Хатидже усмехнулась, сжимая в пальцах ткань платья. - На твоей совести столько грехов, и ты смеешь просить прощения за такую мелочь. И вправду ничему не под силу изменить тебя. Хюррем вцепилась в небольшой выступ на стене, чтобы приподняться, и села на тюках, пустым взглядом окидывая гостью. - Вам ли не знать, госпожа: меня не уничтожить ни огнем, ни ядами, ни черной магией, и ни одна наложница не сможет вырвать меня из сердца Повелителя. - Все это в прошлом, Хюррем, - с необычайной нежностью произнесла Хатидже, присаживаясь на тюк неподалеку: что-то подсказывало ей, что разговор будет долгим, и услышит она очень много интересного. - Ты здесь вот уже год, и тебя до сих пор не нашли - и не найдут. У тебя не будет даже могилы, как и у моего Ибрагима. Наступила пауза. Когда Хюррем наконец заговорила, голос ее сочился невероятно сильной ненавистью: - Пресвятой Ибрагим, дьявол, продолжающий отравлять мне жизнь даже после своей смерти... Хатидже вцепилась в ткань платья, пытаясь справиться с охватившим все ее естество гневом. - Ты сама убила его, Хюррем. И как, довольна теперь? - Я не виновна в смерти Ибрагима, Хатидже! - внезапно взорвалась та, всплеснув руками, а взгляд ее стал совершенно безумен. - Сотни раз я говорила тебе об этом, но ты не слышишь, не слушаешь! Ты веришь, что, отомстив мне, сможешь смыть моей кровью все его грехи, его преступления... - Довольно твоей лжи! - Хатидже приблизилась к Хюррем и, наклонившись, прошипела ей прямо в лицо. - Я не намерена выслушивать эти грязные речи... Рука Хюррем легонько ударила Хатидже в грудь, пытаясь оттолкнуть, но толчок получился очень слабым, и та лишь ненамного отодвинулась. - Ну уж нет, Хатидже! Сегодня ты наконец-то меня выслушаешь! Я расскажу все и, поверь, не стану тебе лгать, как не лгала никогда. Ты знаешь, почему Ибрагим изменил тебе? - Снова одна и та же песня, Хюррем? И почему же? Давай, просвети меня! - Да потому что ты была ему госпожой! - почти прокричала Хюррем, но голос ее был слаб. - Династия, султанши крови, всегда над своими рабами, вечно кричите о том, что рабы должны вам служить - ты, Валиде, Шах Султан... А Ибрагим у нас птица гордая, он не потерпит этого. Почему именно Нигяр? Да, бедняжка поддалась его чарам, влюбилась без памяти; но секрет в том, что она всего лишь калфа. Это она зависела от него, она подчинялась ему, а не он кому-то. Ты хотя бы раз слышала, что он говорил на заседаниях Дивана и встречах с послами? "Львы храбры, все их боятся, но истинными владыками являются их укротители. Султан Сулейман лев, а я его укрощаю, я диктую ему, какие решения принимать"... - Замолчи!!! - вскричала Хатидже, встряхивая Хюррем за плечи. - Это ложь, это все ложь, Ибрагим не мог... - Я сама видела этот протокол, Хатидже! Сама, своими глазами - Айяз Паша принес его мне, прежде чем предоставить Повелителю, как того требуют наши законы. Считаешь, я подменила эти бумаги? Или, может, во всем виноват писарь, выдумавший все эти слова? Такое не придумаешь, Хатидже. Вот такой была его дружба с Сулейманом, вот такой была его верная служба династии. Я до последнего не верила, что Сулейман решит его казнить, он ведь любил Ибрагима... - голос ее стал тише. - Он живет с этим каждый свой день, просыпается и засыпает с именем Ибрагима на губах, ты понимаешь?Если ты мстишь ему, Хатидже, ты никогда не накажешь его сильнее, чем наказывает он сам себя. Ибрагим сам вырыл себе могилу, поправ и их дружбу, и твою любовь. Он никогда не был достоин тебя. Хатидже показалось, будто небо рухнуло на ее плечи. Ибрагим, ее возлюбленный, ее половина души... оказывается, он покинул ее - их - еще раньше, чем она могла бы подумать. И винить в том можно было только его самого. Ноги подкосились, и она опустилась на колени на дощатый пол, страдальчески скрипнувший под ее весом. - А Шах-ы Хубан ты зачем приплела? - спросила она первое, что пришло в голову. - Выдумала ее влюбленность в Ибрагима... - Я не выдумывала этого! Ибрагим сам говорил с ней об этом в самый первый день ее приезда в Топкапы, я случайно услышала их разговор. Он врал тебе, изменял, говорил красивые слова и играл на скрипке - и ты снова и снова прощала его. Даже сейчас, когда его больше нет, ты вольна жить как хочешь - растить детей, выйти замуж еще раз, помогать Мустафе, в конце концов - но ты живешь памятью о нем, о том, кто уже не раз тебя предал... Голос Хюррем сорвался, и Хатидже в недоумении посмотрела на нее, не понимая эмоций своей пленницы: - А ты разве не привыкла бороться одна против всех? Откуда столько переживаний о моей жизни, столько заботы? И от кого - от тебя! - Да я любила тебя!!! Этот хриплый крик прозвучал в тишине подвала подобно выстрелу. Обессилев, Хюррем привалилась к стене, запрокинув голову и прикрыв глаза. Хатидже поднялась на ноги, но ближе подходить не стала. В ее взгляде можно было прочесть лишь непонимание и неверие. - Что все это значит, Хюррем? Что значат эти твои слова? Мученический стон сорвался с губ Хюррем, и та прошипела с невиданной злостью: - Я любила тебя с того самого дня, как увидела. Не как подругу, не как сестру, Священный Коран называет эту любовь харам. Я пыталась искупить этот грех, я стала Сулейману примерной, любящей женой и достойной матерью нашим детям. Моя жизнь в руках Сулеймана, я не задумываясь умру за него и с ним, моя любовь к нему истинна. Но я и тебя люблю, Хатидже, и это тоже истина. - Не верю, - прошептала Хатидже, отступая на шаг назад. - Ни единому твоему слову не верю! Хюррем грустно усмехнулась: - Я помогла тебе выйти за Ибрагима, я видела, как сильно ты его любишь. Я была рядом с тобой, я спасла вашего ребенка. Я рассказала тебе о Нигяр, чтобы ты увидела истинное лицо своего муженька. И после всего этого, после моей любви и преданности - ты всегда мне не верила, выбирая тех, кто тебя обманывал, снова и снова. - О какой любви ты можешь говорить, Хюррем? Ты свела в могилу мою мать! Или ты забыла об этом? Хюррем отвела взгляд. - Все должно было быть не так. Это не я, а она должна была рассказать тебе про Ибрагима и Нигяр. Ей бы ты поверила, она поддержала бы тебя лучше, чем кто бы то ни было... Но ее это сломило, и она не смогла больше бороться за жизнь. Валиде не должна была умереть. Губы Хатидже искривились в ядовитой усмешке: - Но она умерла, Хюррем, и никакие твои оправдания этого не изменят. А что ты скажешь насчет Мустафы? Ты дважды подсылала к нему убийц, к сыну своего мужа и Повелителя, наследнику Османского престола! Твоя голова давным-давно должна была висеть в петле за такое! - Ах, Мустафа? Теперь мы и о нем вспомнили? - слова прозвучали со злостью и насмешкой. - А ты помнишь, как это все было? Помнишь, как Махидевран вместе с Валиде и своей верной подпевалой Фатьмой натравили на меня весь гарем и сожгли мне лицо? Помнишь, как Махидевран никогда не упускала случая оскорбить меня при всех? И стоило мне лишь раз, один лишь раз сорваться - она тут же прикрылась Мустафой и вместе с ним унизила меня на глазах у Валиде - и ты тоже была там, Хатидже! Хюррем замолчала, переводя дыхание, а Хатидже словно услышала слова Мустафы вновь: "Моя мать столько натерпелась из-за вас! Впредь вы не посмеете оскорблять ее!" И только сейчас она поняла, насколько несправедливыми они были - в тот момент. - А потом они решили выгнать Дайе, - вновь заговорила Хюррем. - Как я могла остаться в стороне? Дайе спасла мне жизнь в тот день! Она не нарушила ничего, кроме прямого приказа Валиде, ее не за что было выгонять. Конечно же я рассказала обо всем Сулейману. А вечером ко мне пришла Махидевран: она была так взбешена, кричала, что теперь с ней ее шехзаде и она уничтожит меня... Она хотела ударить меня, но тут вошел Сулейман, - она прикрыла глаза, тяжело вздохнув. - Он велел Махидевран извиниться, а потом сразу же примчался Мустафа, обвиняя его - своего отца и Повелителя - в том, что он лишился рассудка и позволяет мне унижать и издеваться над его матерью. Я даже подумать не могла, что такое возможно. Хатидже, он наследник престола, и если до этого я как-то надеялась на его благоразумие и братскую любовь, то тогда я потеряла всякую надежду. Он во всем будет слушать мать и делать так, как она скажет. Он наследник престола, Хатидже, и когда он взойдет на трон, то первым делом прикажет казнить моих детей. Они - все, что у меня есть, моя плоть и кровь, и если ради того, чтобы они жили, мне понадобится убить - я убью. - Уж в этом ты мастер - отнимать чужие жизни, - язвительно произнесла Хатидже. - Припомнить тебе Гюльнихаль, принцессу Изабеллу? Я уже не вспоминаю, сколько раз ты покушалась на жизнь Ибрагима... Хриплый смех оборвал ее речь. Казалось, Хюррем совсем потеряла рассудок, столь безумен был этот смех. Но когда, отсмеявшись, она заговорила, голос ее звучал осмысленно: - Бедняжка Гюльнихаль... Она ведь была мне другом, близким человеком - как и ты, как и Нигяр в свое время. Всех забрал у меня Ибрагим. Ты ведь знаешь, что именно он тогда отправил Гюльнихаль в покои Сулеймана? А она и обрадовалась: станет наконец-то госпожой, не будет мне прислуживать... Я бы и не убила ее, только хотела проучить, показать, что не терплю предательства. А принцессе я ничего не сделала, только помогла сбежать из дворца, ей ведь никто не был рад. Нигяр ведь по приказу твоего обожаемого Ибрагима подсыпала ей яд - чтобы все сразу обвинили меня! И раз уж мы говорим о женщинах Повелителя, припомнить тебе еще кое-кого? - ухмыльнулась Хюррем. Хатидже побледнела. - Фирузе... - Вернее, Хюмейра-ханым - шпионка Шаха Тахмаспа и Фирузе Бегюмхан. Она травила Сулеймана годами, и только вмешательство Яхъи-эфенди спасло его. Вы подложили убийцу в постель Сулеймана - и только ради того, чтобы устранить меня. Хатидже, и это после всего того, что я сделала для тебя... Права была твоя милейшая сестрица: любовь к Ибрагиму ослепила тебя. - Любовь такова, Хюррем, - просто ответила Хатидже. - Сулейману не нужно солнце, когда есть ты. И вот таков твой ответ ему... - У Сулеймана каждый раз новое солнце, - мягко проговорила Хюррем, вздохнув. - Он не пропустит ни единого алмаза, ни единой жемчужины своего гарема. Я его друг, мать его детей, та, что всегда рядом, и потому он счастлив лишь со мной. Он моя семья, Хатидже... И все же близких людей, по-настоящему близких, у меня больше никогда не будет. Шайтан-Ибрагим отобрал у меня все, и отныне никому я больше не доверюсь. Последние слова прозвучали совсем тихо, как будто Хюррем истратила последние силы на разговор. Закрыв глаза, она медленно сползла по стене и легла обратно на тюки. - С Вашего позволения, госпожа, - раздалось почти неслышно. - Я вряд ли отвечу на Ваши вопросы... Хатидже кивнула, зная, что Хюррем этого не увидит, и медленно отвернулась, шагая по скрипучим доскам. Взяв со стола фонарь и хотоз, она на мгновение остановилась. - Селим не болен. Это я написала то письмо. Он даже не знает о том, что ты поехала к нему. Не услышав в ответ ни слова, Хатидже поднялась наверх. Узнав ответы на свои вопросы, она получила еще больше непонятного, и теперь ей предстояло многое обдумать.