Regret

Maybe you're the coldest (Regret! Regret!) If you never felt it (Regret! Regret!) Maybe you're the luckiest (Regret! Regret!) If you never did it (Regret! Regret!) (с)

Когда Америка пришёл к нему с этой просьбой в первый раз, Англия только посмеялся над ним, хотя даже не был пьян. Альфред, впрочем, сознавал всю абсурдность затеи и терпеливо стоял, склонив голову, под звуки гомерического хохота. Только кулаки сжимал в бессильной злости – даже без всякого намерения пустить их в ход. Разумеется, в этот раз он ничего не добился. Во второй Артур был настроен чуть менее скептически и жаждал поторговаться. Понимает ли он, Джонс, насколько это сложно? Что он готов предложить за воплощение в жизнь столь безумной мечты? Есть ли у него хоть что-то достаточно ценное, чтобы заплатить? Америка молчал, поджимая губы. Америка пытался не дать прорваться наружу словам «всё, что захочешь». И в этот раз они тоже далеко не ушли. Третья попытка состоялась уже ближе к девяностым. Когда Альфред пришёл, Кёркленд был в стельку пьян. Ни слова не произнёс в ответ, шатаясь, убрёл в глубины пахнущего сгоревшей выпечкой, бензином и книжной пылью дома. Вернулся тогда, когда Джонс уже готов был потерять надежду. Вернулся – и вложил в его руку большое, с ладонь, семечко, выглядящее неудержимо-мультяшным и не похожим ни на что из того, что Америке доводилось видеть. - Сажать можно в небольшой горшок. Свет не нужен. Поливать раз в день. Дня через четыре будет готово. Платы не возьму. Пользуйся, но не злоупотребляй. И не выдавай меня, если хватит глупости дать наткнуться на него России. Мне ещё жизнь дорога, - и, ловя поражённый взгляд, тяжёлой рукой ероша светлые волосы. – Не ты первый, не ты последний. И захлопнул перед носом дверь дома, оставив Америку наедине со всем этим и собирающимся начаться дождём. Вернувшись домой, Альфред первым делом закопал семечко в заранее приготовленный и поставленный в подвале горшок, проследив за тем, чтобы земля везде его покрывала. Полил из старой лейки с выцарапанным на боку цветком. Уселся напротив. Растение, что неудивительно, признаков жизни пока не подавало. Джонс попытался уйти наверх, но в собственном доме ему казалось тесно и душно – с неудержимой силой тянуло назад, в подвал. В то же время, странно и по-детски думалось, что под пристальным взглядом волшебство не свершится, не сумеет. Утомлённый и взбудораженный, Америка заставил себя лечь спать удивительно рано. Глаза, как назло, никак не хотели закрываться. Ворочаясь с боку на бок, комкая простыни, Альфред молился всем богам о том, чтобы поскорее уснуть, чтобы поскорее наступил следующий день, чтобы понять, не сыграл ли с ним Англия злую шутку… В итоге Джонс не мог уснуть жутко долго и проснулся непростительно-поздно. Не думая даже умыться, скатился по ступенькам в подвал. На краю горшка сидел шестилетний мальчик. Черты Ивана в нём угадывались смутно – слишком наивный, слишком лупоглазый, и кудряшки серебристые вьются, будто лунные лучи завили в прядки… Тем не менее, всё в Альфреде трепетало. Ребёнок жаждал двигаться не больше, чем семечко, - разве что раз в несколько часов лениво болтал ногами и редко моргал. Однако приставленную к губам чашку с водой опустошил. Наблюдать за ним было скучно, откровенно скучно. Джонс сердился на самого себя, что не мог отвести взгляд. Находя себе глупые оправдания, он провёл в подвале весь день, поднявшись, лишь когда пришло время спать. На следующий день «Иван» подрос лет до четырнадцати на вид. Всё это время он был обнажён, и теперь смотреть на него уже стало куда более неловко. Стараясь не поддаваться неправильным мыслям и (хотя бы ещё на пару дней) изгнать из головы то, как край чашки обхватывали пухлые губы, Америка бродил по верхнему этажу, решительно не зная, чем себя занять. День тянулся мучительно долго. Ночь тоже. Дальше, впрочем, было ещё хуже. Назавтра Брагинский выглядел почти точно так же, как оригинал, но по-прежнему не отходил от горшка, держа его теперь в руках. Альфред умирал от желания прикоснуться, огладить, стиснуть. В чём-то подделка была даже лучше – молочно-белая кожа не имела ни одного шрама, ни малейшего изъяна. Сахарный обнажённый мальчик. Молчаливый и неподвижный, будто кукла. Если бы Джонс не подыхал от желания взять его прямо таким, это выглядело бы жутковато. Так – он, опускаясь на четвереньки, чувствуя себя так неловко и смешно, так уморительно щекотно влюблённым, несдержанно, непрестанно целовал крутые колени, кончиками пальцев считал лёгким намёком проступающие под пергаментно-тонкой кожей рёбра. Золотистое на белоснежном без примесей – красиво. И странное чувство вылепливания скульптуры. От жажды Альфреда подделка становилась Иваном только больше. Отрывать себя от него и подниматься наверх для сна было мучительно. Каждая ступенька казалась бесконечным пролётом лестницы. Америка шёл медленно и то и дело оборачивался – он боялся, что завтра утром копия России исчезнет из подвала таким же магическим образом, каким и появилась в нём. Или не начнёт двигаться. Или ещё что-нибудь пойдёт не так. Не оставлять его было бы гораздо проще, но волшебство всё ещё не могло совершаться на глазах. Заснуть было поистине невозможно. Лишь ближе к рассвету Альфред провалился в удушливую дремоту. Он проснулся часа через четыре, мучительно невыспавшийся и столь же мучительно не имеющий сил заснуть обратно. Оттягивая сладкий момент, увеличивая ценность приза, как можно более медленно привёл себя в порядок и выпил кофе – уже, впрочем, не в силах терпеть, обжигая губы и обливаясь. Вниз по ступенькам, вниз, в темноту, вниз. Дробным перестуком босых пяток по ступеням как гимном возвестить о своём прибытии. Иван бродил по его подвалу, едва касаясь пальцами стен. Горшок он аккуратно отставил в угол комнаты. На несколько мгновений он показался Джонсу таким настоящим, что дыханье перехватило, а в горле встал ком. Но потом обернулся – пустые глаза, гладкая кожа, лицо как чистый лист. Его поддельность обрушилась на Америку, будто кусок потолка. Это было так горько, точно настоящий обман. - Хэй, привет, - последняя пара ступеней скрипнула под ногами. Брагинский – копия – внимательно смотрел, повернувшись на звук. В его глазах не было даже вопроса. Было обидно, хотелось плакать и бить ногами пол, как в детстве. Но Артур за такое всегда лупил нещадно. Альфред привык хотя бы пытаться удерживать бурю в себе. Подойдя, он положил руку на бледное и прохладное, будто гипсовое или мраморное, плечо и снова поймал блуждающий уже по стенам взгляд. - Ты как? Молчание. - Ты хотя бы говорить умеешь? Молчание – знак согласия. Тем не менее, было ясно, что клон вряд ли даже понимает человеческую речь. Может быть, Кёркленд и не обманул, может быть, это и не считалось за обман – но это было ещё более жестоким. Молочная кожа без шрамов, покорность, когда Джонс надавил на плечи, опуская на колени, - это не было Россией даже отдалённо. А чего другого можно было ждать? Англия, конечно, волшебник. Но далеко не сказочный. И даже не факт, что добрый. Наверное, даже он не способен воспроизвести точную копию. Не может, не хочет – какая разница? Суть в том, что теперь оставалось лишь довольствоваться немой бесчувственной подделкой. Америку это не устраивало. Игрушка была ему не по нраву. Его обуяла злость. Спать с клоном было как с резиновой куклой. Скучно, серо, плоско. Он даже не стонал. На лице не отражалось ровным счётом никаких эмоций. Альфред осознавал, что этот изгиб бёдер, эти жесты, вплоть до жалко исполненной гипсовыми руками попытки прижать к себе, принадлежат Ивану. Но это делало всё только хуже, ещё хуже, да. Не в силах справиться с яростью, Джонс кусал и сжимал, надеясь добиться хотя бы синяков и кровоподтёков, может быть, сколов, трещин, рваных и змеящихся, но кожа копии возвращалась на прежнее место, едва её отпускали. Никаких даже следов от зубов. В бессильной ненависти, Америка вбивался в покорную резину, услужливый целлофан ещё глубже, слишком упрямый, чтобы перестать. Он забросил сети в море, чтобы поймать рыбу, но выудил один лишь мусор – а теперь чисто от безысходности пробовал его на вкус. Было гадко. Тем не менее, Альфред довершил начатое. Только закрыв глаза и не думая ни о чём, кроме тонких грубых пальцев того, настоящего России. Распростёртое под ним прямо на ковре в подвале существо было красиво, безусловно. Проработанное, искусно вылепленное, идеальное. Но – это в нём и убивало. Клон не запыхался ничуть, не раскраснелся, не изменил своему пустому выражению лица. Он смотрел снизу вверх почти наивно. Статуя, не приспособленная к жизни. Статуя как единственное подобие Брагинского, которое вообще могло принадлежать Джонсу. От мыслей и от бессильной злости темнело в глазах. Думалось о том, как врезаться этой покорно склонённой головой в бетонную стену. Отбросив подделку с максимальным омерзением, Америка взбежал по крутым ступенькам наверх с той же скоростью, с какой до этого стремился вниз. Он не накинул ничего на себя, ему было жарко от движений – и холодно, липко, будто прикосновения клона остались на коже глиняной леденящей плёнкой. Благо, Англия явно ждал звонка и не стал даже ворчать по поводу часовых поясов. Он снова был пьян – хоть какое-то подобие милосердия от мироздания. - Это было жестоко, - больше даже устало, чем сердито (давно убедившись, что сердиться на Англию, особенно на пьяного Англию – бесполезно), неисправимо по-детски обиженно констатировал Альфред в трубку, присаживаясь на край кухонного стола и радуясь, что Артур не рядом и не может видеть, как болезненно поджаты губы. - Ну как-то же я должен преподавать тебе жизненные уроки, - хихикнул Кёркленд. Впрочем, в следующем предложении его голос зазвучал серьёзнее. – Согласен, шутка дерьмовая. Но ты должен был испытать это на себе. Разве иначе ты бы отказался от этой затеи? – в трубке замолчали, давая время, чтобы признать свою неправоту, и сделали глоток. - Хочешь, помогу тебе от него избавиться? Джонсу хотелось закричать: «Да, да, да, чёрт возьми!» Джонс настороженно прислушался, не донесётся ли какой шум из подвала. Было мертвенно тихо. Америка представил себе, как копия лежит на ковре или приподнимается на локтях, всё так же пусто оглядывая окружающий мир. Она ничего не чувствует. Ей всё равно. Если её убить, может ли всё стать хуже? Неужели ей и на это будет всё равно? А потом что – снова пустота? Не бегать в подвал, не заботиться о ком-то, тратить время на какую-то ерунду в совершенно пустом доме. Чем бы это ни было в итоге, оно носило внешность России и было неплохой альтернативой резиновой кукле или собственной руке. Джонс редко когда отказывался от своих затей. Вспышки ярости и ненависти тем и хороши, что они угасают быстро. - Ну? – поторопил голос Англии в трубке. – Пока ты зависаешь, тот бугай уведёт цыпочку, которую я хотел склеить. И я тебе этого не прощу, учти. Ну? - Может быть, - осторожно начал Альфред, чувствуя, как под ним вот-вот разверзнется земля, - это и глупо, но чем его кормить и что ему вообще нужно для жизни? Судя по звуку и ругательствам, Артур в другом полушарии подавился очень дорогим виски. *** Подделка не стала лучше со временем. Впрочем, Джонс на это (почти) и не надеялся. Она - дешёвый аналог домашнего питомца, только-то. Не требует еды, пьёт только воду (правда, достаточно глупа, поэтому надо следить, чтобы не забывала об этом), всегда послушна. И выглядит как Россия. Как пластмассовый манекен в виде России. Уже что-то. О времени, когда Америка вправду думал, что сможет удовольствоваться фальшивкой, он старается не вспоминать. Эта мысль казалась такой… безупречно идеальной. Если цепляться за неё, можно проводить часы, ломая голову над вопросом: может быть, всё в самом деле просто пошло не так? И едва удерживать себя от новой попытки. Потому что два Ивана с пустыми глазами в одном доме – уже слишком. Альфреду вполне хватает одного. Он назвал клона Подсолнушком – так, как никогда не смог бы настоящего Брагинского, - поит его всегда вовремя, купил ему одежду, иногда по ночам выводит на прогулки и рассказывает обо всём на свете. Они вместе смотрят фильмы и даже спят в одной кровати. Иногда, просыпаясь и стискивая Подсолнушка в объятьях, Джонс чувствует возбуждение – от тела, которое вполне могло бы принадлежать настоящему России, от одной мысли о том, чтобы лежать под одним одеялом с ним. Тогда он берёт подделку – быстро, старательно отводя взгляд от лица, стараясь сосредоточиться на ощущениях, не на осознании того, что же всё-таки творит. Белая кожа, мягкая, как лепестки, послушно прогибается под хваткой сильных рук и столь же мгновенно возвращается в прежнее положение, когда её оставляют в покое. Чем не замена настоящим отношениям? Это хотя бы лучше бесконечных разговоров с Брагинским в мыслях. И больше не придётся видеть, как в ответ на любое искреннее признание он поворачивается спиной и уходит, не слушая просьб и требований. Если думать об этом так, выходит даже почти счастье. Одиночество рядом с Подсолнушком не совсем трагично и в то же время ещё более уморительно. Америка радуется, когда может выбраться из дома на встречу с Артуром или Мэттом, но также любит вечера, когда может обнимать своего питомца и шептать ему на искусственное, вежливо внемлющее ухо всякие глупости, которые хотелось бы сказать оригиналу. Вязкое противное чувство, возникающее временами рядом с обоими, в принципе, окупается обычным наслаждением и занятой половинкой кровати. В принципе. В худшие дни Альфреду хочется рвать услужливую бесчувственную резину лица напротив голыми руками. Это сожаление, сожаление, сожаление. Оно исподтишка дерёт клыками изнутри. Что надо сделать, чтобы всё стало по-другому и деревянный (резиновый, пластмассовый, какой он там) мальчик превратился в Ивана из плоти и крови? Какие заклятья использовать? Какие жертвы принести? Можно ли повернуть время вспять и с самого начала не искать помощи у магии, чтобы не разочароваться в сказках и, за компанию, в самом себе? Но ничто не поможет. Волшебство совершается, когда ты не смотришь, а у Джонса никогда не получалось закрыть глаза достаточно плотно и не подглядывать. В один из худших дней он, выдёргивая из вены шприц и, шатаясь, направляясь к входной двери, за которой кто-то жмёт и жмёт на звонок, будто наступил конец света, находит на пороге Россию. Настоящего. Живого. Даже не верится. У этого взгляд – презрительный, может быть, сожалеющий. Америка с жадностью впитывает эмоции. Он не знает, как вспомнить, сколько они не встречались в неформальной обстановке. Это и сейчас – больше деловой визит. Иван принёс какие-то бумаги, с которыми ознакомился после предыдущего саммита и которые хотел бы обсудить без свидетелей. Разумеется, об этом можно и не мечтать сейчас – Альфред едва держится на ногах и глупо улыбается, в открытую всматриваясь в неприязненно искривлённое лицо Брагинского, так разительно отличающееся от привычной невозмутимой пластмассы Подсолнушка. В этот момент невозможно думать о том, что он в любую секунду способен выйти из соседней комнаты – и тогда не избежать серьёзных разборок. Пусть его. Пусть происходит всё, что угодно. Самые страшные катастрофы уже должны были разразиться. Что удивительно, Россия не спешит уходить. Он осторожно проводит рукой по щеке Джонса – пальцы тёплые, грубые, настоящие, господи, от одной мысли о них у Америки ещё больше мутнеет в голове. - У тебя кровь, - полувопрошающе, недоверчиво. Альфред отмахивается: - Плевать. Может быть, он что-то разбил на кухне и забыл об этом пару секунд назад. Забыл обо всём под внимательным и (вроде как) полным тревоги взглядом. Иван беспокоится. Иван беспокоится о нём? От этого можно потерять сознание. Если бы Джонс мог думать и понимать, он бы сейчас уже язвил вовсю (хотя бы пытался бы, ведь это такая защитная реакция, доставшаяся от Артура в наследство). Но он под кайфом. Он ещё не вполне уверен, что это не галлюцинация. - Погладь меня ещё раз. С коротким вздохом раздражения Брагинский хватает его под руку, будто раздражающе-весёлую барышню на балу, и тащит к раковине. Америка, не ожидавший такого поворота сюжета и несколько обалдевший, даже не успевает начать сопротивляться. С поднятием пимпочки вода начинает вытекать из крана, и грубые, тёплые, мягкие, мокрые руки тщательно стирают кровь с расцарапанной щеки. Немного щиплет – это вызывает неосознанную попытку отстраниться. Иван удерживает, без боли, но крепко. Альфред чувствует, как розоватая капелька стекает вниз, по шее, потом теряется под воротником рубашки. Спина покрывается крупными мурашками. Хочется зажмуриться. Но волшебство не длится вечно. Россия выключает воду и отстраняется, вытирая руки о пушистое полотенце. - Чёрт, - он замечает огромное мокрое пятно на своей рубашке – должно быть, облился, когда Джонс дёрнулся в сторону. – Я подсушу это у тебя? – не дождавшись ответа. – Ладно, спасибо, - и, как ни в чём не бывало, снимает с себя верхнюю одежду. Медленно расстёгивает мелкие пуговички. С каждой из них сердце Америки проваливается всё глубже. Под рубашкой Брагинский не так идеален, как его выросшая из семечка копия, - плечи покрыты глубокими шрамами, пухлый живот. Тем не менее, это прекрасно. Это заставляет Альфреда шумно сглотнуть. Россия не слышит или делает вид, что не слышит. Он вешает промокшую одежду на полотенцесушитель и оборачивается к двери. Застывает с необычно-удивлённым выражением лица. - Что это, чёрт возьми, такое?.. Джонс мало о чём сейчас может думать из-за тумана в голове, частичной раздетости и близости столь желанного воплощения, но он всё-таки вспоминает: Подсолнушка он сегодня не поливал. Должно быть, бедолагу привлёк из любимого подвала шум воды. Америка даже ещё не одевал подделку – рядом с её равнодушной и идеальной наготой обнажённый по пояс Иван кажется даже… старым? Потрёпанным. Но к нему остаться равнодушным нельзя – в отличие от пластмассового совершенства. Объяснить – сложно. Не объяснять – ещё сложнее. Подсолнушек, выпрашивая воду, переступает порог ванной и обхватывает Альфреда за локоть. Улыбается – в его понимании, наверное, заискивающе. Джонс невольно отвлекается на него, но Брагинского это не устраивает – подходя с другого бока, он принимает почти ту же самую позу и пытается перетянуть воплощение на себя. Сюжет, явно украденный из одного из откровенных снов. Америка растерянно вертит головой, не в силах сообразить, на кого из Россий обратить внимание в первую очередь. - Альфред, - шипит оригинал, впиваясь пальцами до синяков, - ты можешь мне это объяснить? Подделка молчит – ещё бы, говорить он так и не научился, - но очень красноречиво тянет за рукав футболки и моргает тяжёлыми веками, приоткрыв идеальный резиновый рот с гладкими, красными, влажными, будто рыбины, губами. У настоящего Ивана они все покусанные и потресканные. Зная всё об этих, Джонс невольно представляет себе, каково бы было впиться поцелуем в те, недоступные. - Могу, - говорит хрипло и, противореча самому себе, неуверенно. – Только отпусти. Его полить надо. - Никуда я тебя не… - начинает, было, Брагинский самым угрожающим из своих тонов, но, замечая пустой взгляд своего двойника, явственно дёргается и отступает. – Ладно. Просто сделай так, чтобы оно ушло отсюда, а потом уже поговорим. Всё ещё в полусне (в полукошмаре теперь, пожалуй) Америка наполняет стоящую на раковине специально для таких случаев кружку, роняет в неё несколько капель подкормки из зелёной бутылочки и приставляет ко рту Подсолнушка. Двойник пьёт крупными глотками, стараясь не упустить ни грамма. Россия следит за этим со странной смесью омерзения и любопытства. Удовлетворив жажду, подделка выдрессированным движением целует Альфреда в щёку и удаляется к себе сомнамбулическими шагами. - Ну и что это было? *** Иван коротко хмыкает, вспоминая. Дождался он объяснений, ага, как же. Джонс под кайфом, сколько бы его ни трясли и ни угрожали, жмурился, бормотал что-то невнятное, кривил губы, как нашкодивший ребёнок, и повторял, что Англия ни в чём не виноват. Отчаявшись добиться от Америки адекватности, Брагинский прихватил рубашку и смотался оттуда почти даже с облегчением. Однако перед этим воспользовался случаем. В комнате старого, ещё советского дома темно – только свет от экрана падает на уставшее, сосредоточенное лицо, будто вуаль невесты с того света. Россия запускает программу, подключаясь к оставшимся у Альфреда камерам. Каждый раз, когда он занимается чем-то подобным, чувствует себя не слишком-то приятно. Тем не менее, страны – те ещё крысы. И от таких дел, если они хотят выжить, им никуда не деться. Надо же всё-таки узнать, что это за существо и зачем оно Джонсу вообще нужно. Камеры шипят и начинают мигать красными лампочками где-то по другую сторону земли. Остаётся надеяться, что Иван достаточно хорошо их расположил. В окрестностях Вашингтона сейчас день – в спальне Америки светло и тихо. Тихо, может быть, потому, что камеры не передают звук. Судя по позе и положению компьютера, Альфред смотрит какой-то фильм. Вид у него куда более отошедший, а щека смазана чем-то явно целебным. Под боком у него устроился клон – сложно сказать по нему, доволен он или нет. Вероятно, он попросту ничего не чувствует. Джонс, внимательно следя за событиями на экране, запускает пальцы в серебристые пряди и нежно гладит существо. Временами всё же посматривает на него, будто забывшись и ожидая реакции на самые неожиданные сюжетные повороты, но тут же отводит взгляд. Не очень понятно, хорошо ли им вместе. Зато очевидно, что они красиво смотрятся рядом. И то, что Альфред отчаянно влюблён. Брагинский невольно жалеет, что не положил подслушивающее устройство между подушек. Может быть, так он услышал бы хоть что-то теперь, когда Америка, щёлкнув мышкой, поворачивается к подделке и шепчет что-то ей на ухо. Улыбается – немного грустно, на придирчивый взгляд России. Целует клона. Целует… Это странно – видеть, как кто-то касается твоих губ без твоего ведома и разрешения. Иван в некотором смущении выключает компьютер – это всё не похоже на стратегически важную информацию. Только путает мысли. Заставляет долго сидеть в темноте и размышлять: было ли бы всё так же с настоящим Брагинским, если бы он не отталкивал бесконечно явно старающегося добиться его внимания Альфреда? Неужели у воплощений тоже могли бы быть такие светлые дни, не только боль и войны как итог? Может ли эта ласка и нежность окупить даже возможные дальнейшие страдания? Потому что Россия не сказал бы, что ему не понравилось увиденное. Не сказал бы, что он не почувствовал ревность, когда Джонс поцеловал это существо. Долгое повторение запретов, наверное, обессмысливает их. Иван всегда думал, что попытки быть вместе для них, сильнейших держав – дело заведомо проигрышное. Но держать дистанцию – это одно… а, даже не попробовав, отдать Америку своей явно страдающей слабоумием копии? Совсем другое. Рассеянно и невнимательно, всё ещё раздумывая над этим, Брагинский набирает несколько номеров и делает несколько распоряжений на завтра. Когда он ложится, долго сверлит стену пустым и тяжёлым взглядом, представляя, как Альфред обнимает его со спины, как гладит его по волосам, и целует его в шею, и… Ох, чёрт подери. Мысли несутся со скоростью и неумолимостью потерявшего управление поезда. Вот-вот врежутся в выдержку и взорвут её к чертям. Удивительно, но, кажется, это сожаление. Сожаление, сожаление. Может быть, Россия и холоден, но он уже чувствовал это. Он уже делал это, он уже знает это, он уже замечал это в себе. Не любовь – сожаление. Одиночество. Желание видеть кого-то рядом и получать от кого-то тепло, которое сейчас так глупо тратится на бесчувственную подделку. Ужасное, ужасное чувство – но если представить заботливые руки Джонса на плечах… Со вздохом Иван закрывает глаза. Видимо, настала его очередь плохо спать по ночам, только-то. Завтра он позвонит Англии, назначит встречу и разузнает у него всё про это существо. Его рук дело, чьих бы ещё. Пусть будет благодарен, что его не побьют, и выложит всю информацию: чем клон питается, что чувствует, о чём знает… как его можно убить, если вообще можно. А там… Может быть, если Америка так гробит себя каждый день, он не сразу заметит, что двойник покрылся шрамами, а в его сиреневых глазах появилась жизнь. Может быть, этот эксперимент не будет таким провальным, как выглядит изначально. Может быть, что-то получится. Что-то лучшее, чем сожаление.