Непозволительно

Каждый раз все начинается одинаково. Полуденное солнце Палермо плавило между ними всякие границы и условности. Разморенные летом, жарой и непривычной близостью разум и тело перестают соблюдать всякие приличия, поэтому Дима позволяет себе то, что обычно остается за гранью его возможностей - тянется рукой к замершей ладони Лазарева, почти ласково касается большого пальца, да так и оставляет ладонь лежать рядом, ребром касаясь ребра чужой ладони. И в этом жесте - непозволительных интимности и нежности больше, чем в ином их касании. Сергей жмурится, щурится, улыбается, млеет, лениво потягиваясь, как большой кот, и иззелена-темные глаза всполохами рассекают золотые искры. Даже он - вечный параноик, одержимо и остервенело следящий за тем, чтобы у них в инстаграмме не засветились одинаковые виды, выбравший им отели на разных концах города и неусыпно бдящий чтобы, не дай Бог, услышать в опасной близости от них русскую речь, наконец-то расслабился, позволив себе побыть собой. А им - вместе. Просто лежать на закрытом пляже на соседних шезлонгах, наслаждаясь выгорающим к осени небом, иссеченным криками чаек, и друг другом. Да, все правильно - Билан здесь снимает клип. Лазарев - приехал отдыхать. И их пути никак не должны пересечься, даже если случайно. Но то - для остальных. - Дим, - все так же лениво он тянет его имя, тающее на языке, слово итальянские облака под все еще раскаленным осенним солнцем. - Спасибо. Дима, откидываясь на спинку шезлонга и запрокидывая голову, закрывает глаза. Под веками встает тепло-бронзовый рассвет. - Да, - медленно отвечает он, чувствуя, как в ответ ему улыбаются. И хотя поделенное на двоих время слишком бесценно, чтобы оценивать его даже просто благодарностью, Билан понимает, почему Лазарев это говорит. Потому что даже здесь, где они никому не известны и никому не нужны, быть вот так - это для них все еще непозволительно счастливо. - И тебе. Он чуть поворачивает голову, молча наблюдая как солнечные лучи тонкой золотой полоской очерчивают изящный профиль, чуть задержавшись на линии носа, как Сергей спокойно дышит, и на миг ему думается, что в тот раз, окутанный и обласканный светом софитов на сцене Новой Волны, он был много ближе, чем сейчас. А такой, счастливый и безмятежный он, рядом, никуда не спешащий, казался призраком, маревом, миражом, что растает сливочно-тягучим итальянским утром, встречающим его в окне каждый раз, стоит открыть глаза. Такого Сергея - всегда слишком много. Ведь изобилующая не дозированная нежность - это как токсин, медленно проникающий под кожу, вырабатывающий ядовитые лейкоциты в крови. И если к исходу их последнего дня вместе Дима ей поддастся, и она проникнет в самое сердце, дальше только... Он неслышно выдыхает, и Сергей смотрит на него сквозь ресницы, зная, что Дима не чувствует его взгляда, и сейчас как никогда легко считывает все его мысли. Хотя бы потому что они на удивление неизменны. Его постоянное присутствие рядом, начинает разъедать Билана изнутри, наверное, с самых первых минут. А перманентное, ненарушенное, вседозволенное счастье не позволяет насладиться им сполна - лишь отравляет сомнениями. И Дима быстро начинает задыхаться. Возможно именно потому на третий день в Португалии Лазарев так позорно сбежал. И именно поэтому, когда Дима на Новой Волне стал казаться слишком, неконтролируемо, палевно счастливым, отстранился, творя непотребства, за которые ему до сих пор стыдно. И именно поэтому и сейчас он тоже. Сергей так же тихо, медленно выдыхает, раскрывая пересохшие губы, чувствуя, как их выламывает от легкой боли - не то от ссохшейся кожи, не то от застоявшихся слов. Ему хочется сказать «Я тебя люблю», но с них срывается устало-вымученное: - Я завтра улетаю. Дима приподнимается, молчит, смотрит так удивленно, но в его выдохе Лазарев отчетливо слышит облегчение. И от этого и больно, и одновременно никак. Просто потому, что он уже знал, что так будет. - Почему? Каждый раз когда Сергей сбегает раньше положенного, вопросы Димы всегда стандартно-обезличенные - зачем? почему? что случилось? Никита в порядке? спрашиваемые им в совершенно рандомном порядке. - Никита, кажется, заболел, - отвечает он, и в его голосе немного нервная, правильная дрожь. Это не совсем ложь. Это привычная, обоснованная, нужная ложь. И для Лазарева - это совсем разные вещи. Дима кивает, пряча взгляд за темными очками, но потом добавляет: - Останешься сегодня у меня? Борясь с искушением, которое слишком велико, Сергей отрицательно качает головой. - Рейс ранний, - слишком явно ощущая, как неприятно горчит на языке, когда Билан ничего не говорит. Каждый раз все начинается и заканчивается одинаково. Может быть, когда-нибудь Дима ему скажет выбивающееся из разряда привычных вопросов - внезапное «Останься». И сам когда-нибудь в это поверит. Он качает головой в такт своим мыслям, слишком очарованный ими, и почти встает, когда Дима внезапно говорит: - Раз ранний, тогда я отвезу тебя в аэропорт, - и больше совсем не смотрит на него, пряча под стеклом очков добрую усмешку. Сергей неловко улыбается - это непозволительно и неправильно для него чувствовать себя вот так, но изнутри его распирает от счастья. - Хорошо, - он отвечает, а его губы трогает улыбка, как отражение едва явной улыбки на губах Билана. Он несмело, словно спрашивая разрешения, сжимает на миг пальцы Димы и тут же отпускает. А может, когда-нибудь ему хватит смелости не сбежать. И когда-нибудь он останется сам. Даже если это будет непозволительно.