Обнажая душу

Снять маску — значит обнажить душу. Салли всегда ходил в маске, с того самого дня он мог снимать ее только на приеме у психиатра. Он чувствовал себя неуютно без нее, как если бы пришлось снять с себя всю одежду. Неприятно видеть чей-то пристальный взгляд на себе, чувствовать, как кто-то рассматривает твою боль. Но доктор Откин был просто человеком со стороны, который слушал его рассказы, иногда задавал вопросы, кивал головой и хладнокровно записывал все в протокол. Для Сала он был никем, доктора на самом деле абсолютно не интересовали раны на теле и душе приходящего к нему на прием человека. Окружающие уже давно привыкли к экстравагантному облику подростка. Синие волосы, заплетенные в два хвостика, сережки-гвоздики в ушах, черный свитер не по размеру, кеды и рваные джинсы… «Подросткам нужно самовыражаться» — говорили они, «Я в твоем возрасте был таким же». Некоторые просто не обращали внимания, а иной раз Салу приходилось слышать и довольно нелестные отзывы о себе. Но никто особо не интересовался и не лез с ненужными расспросами. В глубине души парень был благодарен им за это. Ему нравилось зависать у Ларри, слушать его металл, играть в видеоигры на его приставке, да и просто болтать о том о сём. В квартире Ларри царил уютный беспорядок, вещи и одежда раскиданы где попало, на магнитофоне, полках и коробках с дисками скопилась пыль. Лиза уже давно смирилась с бунтарским характером сына, тем более, что в остальном не приносил ей особых забот. Сал любил соревноваться со своим другом в играх, хоть и выигрывал он нечасто, но его забавляло смотреть, как Ларри комментирует происходящее, как какой-нибудь заправский летсплейщик, и как он сопровождает свои проигрыши отборными матами. В такие моменты он был по-настоящему счастлив, будто бы всех его тревог и страхов не было вовсе. Ларри был единственным его другом. До того дня у Салли не было друзей. На стенах комнаты металлиста висят абстрактные плакаты и психоделичные картины, которые он нарисовал сам. Они напоминают Салу его кошмары. Будто бы его сны ожили и каким-то неведомым образом просочились из подсознания в реальность, прячась по углам и таясь на стенах, подстерегая его в обыденной будничной повседневности и прикидываясь ее безобидной частью. Сал уже в который раз слушает вместе с Ларри сингл его любимой группы, ритмично мотая волосами под музыку. Вокалист поет жутким гроулингом и скримом, и Салу кажется, будто это шепчет голос из его кошмаров, зовет его, насмехается и обвиняет. Сал трясет головой, сбрасывая с себя оцепенение . «Эй, ты чего?» — обеспокоенно спрашивает Ларри, видимо заметив, что с другом что-то не так. «Да просто показалось», — отвечает Сал. Sanitys Fall. «Смысловые фальсификации». Это все не просто так, это не может быть случайным совпадением. Но Салли гонит от себя эти мысли. *** Ночью можно снять надоевший протез. Ночь поглощает боль, заглушает реальность, открывает давно забытые страхи из подсознания. Но Сал пока не снимает его. Он двигается по дому осторожно, стараясь не шуметь и не никого не разбудить, просто бродит в поисках сам не зная чего. Ларри приходит только один раз. «Почему ты все время носишь маску?» — спрашивает он, садясь перед ним на колени. «Я хочу увидеть твое лицо. Что бы там ни было». Голос Ларри звучит доверительно и мягко, его черные глаза смотрят будто бы сквозь Сала. Перед ним не страшно обнажить душу, и Салли садится рядом с ним, не решаясь снять протез, но Ларри делает все сам. Сначала водит руками по его телу, просто изучая, просто чтобы почувствовать такого же живого человека, как он сам. Забирается руками под свитер, ощупывая каждый сантиметр кожи. Гладит шею. И наконец, добирается до кожаных ремней протеза. Пряжки со щелчком открылись, и взору Ларри предстала живая картина из какого-нибудь фильма ужасов. Изодранная кожа, грубые швы, второпях наложенные рукой хирурга, кое-где кривоватые и неровные. Небольшие куски плоти были вырваны чуть ли не до кости. Покрытая коростой кожа. Запекшаяся кровь. На лице Сала почти не было живых участков. Салли чувствовал себя нагим, без одежды, без кожи, без мяса, будто бы Ларри видел его всего. Металлист ничего не говорит, просто смотрит — не с жалостью или отвращением, а с состраданием. И болью. Лари видит чужую боль. — Тебе… не больно? — осторожно спрашивает он. — Уже нет… — хрипло шепчет Сал. — Можно… коснуться? — Салли кивает, и Ларри ощупывает его шрамы, осторожно изучает, сначала несмело, но затем все более уверенно. Шрамированная кожа бесчувственна, и Ларри придвигается ближе, берет его за щеки и притягивает его лицо к своему, обдавая горячим дыханием. Он облизывает шрамы и швы, проходясь языком по каждому из них, целует щеки, лоб, трется носом об его нос и наконец, прикусывает губы. Из глаз Сала скатываются несколько слезинок, и он корит себя за эту слабость. Он уже давно забыл, как плакать. Парень сам не знает, от чего плачет, ему не грустно и не весело, а просто странно, и Ларри слизывает его слезы, пьет его боль, забирая себе. Они целуются долго и неумело, лежат в темноте, прижавшись друг к другу, греясь и не желая отпускать. Лежа в рядом с Ларри и уткнувшись носом в его грудь, Салли слушал стук его сердца и мерное дыхание. Металлист уже уснул и негромко сопел, и Сал не хотел его будить, его самого клонило в сон. И в этот момент все кошмары отступили, исчезли и ушли все демоны рассудка, мучившие его доселе, пусть и не навсегда, но хотя бы на эту ночь.