Хамелеон для Белого ворона

«Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине».

Тори с самого детства никогда не производил много шума, не сшибал вещи, носясь по квартире, не ломал и не колошматил игрушки, не таскал животных за хвосты и уши, а спокойно сидел и занимался своими интересными омежьими делами: рисовал и кисточками, и пальцами, и ниткой, читал книжки, мастерил машинки из конструктора, особенно ему нравилось вырезать и приклеивать красивые картинки — в общем, чем не идеальный ребенок? Тори любил побыть в одиночестве, избегая косых взглядов, и проводить внеучебное время в кружке рукоделия, где, как ни странно, состоял только он и его единственный друг — большего ему и не надо. Омега удобно устраивался на стуле, укутавшись в принесенный из дома плед, и составлял цветастый коллаж из журнальных вырезок. В такие моменты он чувствовал себя почти что богом, создающим новые миры. — Тори, извини, опоздал, там такая толкучка вокруг — мандаринке негде упасть, не то что мне, колобку, мягко говоря, пройти, — запыхавшийся Арни, мейн-кун, с трудом донес свой набор ниток и канвы до стола, путаясь в собственном шикарном, пушистом и длинном хвосте. Тори приветственно кивнул и улыбнулся, заинтересованно подняв бровь. Арни все понимал без слов, за столько лет общения он, балабол с рождения, привык к таким мелочам в поведении и выражении лица друга, какие другим и не были заметны. — А, это новичок, довольно странный, как коровка, бело-черная кожа и взгляд такой… Как сказать?.. — юноша замер с иголкой в руке и задумчиво посмотрел вдаль, сразу же находя подходящее слово: — Тяжелый, что ли. Не понимаю, и что те омеги нашли в нем. Хотя-я, я особо не присматривался, в отличие от наводивших марафет парней. Тори пожал плечами и покосился на двери с полупрозрачным окошком. Пусть он и нем, но слух у него отличный, и прямо сейчас, судя по возбужденному писку с другой стороны, веселье там, к сожалению для новенького, только начинается, такие уж они, влюбленные до безумия омеги. Тори отложил ножницы и приклеил на картон последнюю частичку фона — ярко-желтые звезды на темно-синем небе с несколькими планетами.

***

Ох, если бы Тори знал, что статус безответно влюбленного омеги перекочует и к нему впервые за шестнадцать лет, то он бы… Хм, ну, например, старался не пересекаться с Кью, как его называл Арни. Со слишком внушительным, сильным — победы в драках с местными альфами тому доказательство, — огромным, широкоплечим, соблазнительным — настолько, что между ног становится жарко, стоит только Тори бросить пару взглядов на его узкие бедра и подтянутые ягодицы… «Все, хватит! Уф, да что это со мной такое?..» — омега нещадно превращал чистенькие поля тетрадки по алгебре в ужас перфекциониста: кучки зигзагов, загогулин и спиралей, разбросанных в хаотичном порядке. Кружки иногда съезжали на ни в чем не повинные записи примеров, превращаясь в крючочки, как и в этот раз. Тори старательно смотрел на доску, чтобы впитать гранит науки и написать проверочные, как всегда, на отлично, но ловил себя на мысли, что почему-то съезжает влево, к черноволосой макушке с небольшими рожками. Длинные волосы для альфы, доходящие почти что до поясницы, обхватывала резинка с зелеными бусинками, с виду деревянными, но похожими цветом на глубокий омут глаз Кью. Если честно, Тори даже не знал, как правильно зовут его идеал. Знакомиться он стеснялся, да и не умел толком. Что там надо делать? «Подойти и, э-э, протянуть картонку? Написать на листочке? Блин, как же это будет стремно выглядеть. Мне ничего не светит. Как же везет другим, здоровым, взял и заговорил, и не надо полчаса строчить, а потом зачеркивать и писать снова…» — омега вздохнул, и, наверное, слишком громко: Кью, смотрящий куда-то в передний левый угол класса чуть повернулся назад, кладя руку, объем которой был равен ляжке Тори, на спинку стула, обращая свой взор на него, тихого обожателя, и облизывая нижнюю губу с серебряным колечком. Зелень буквально укутала юношу. Тори распахнул глаза и уткнулся в тетрадь, неловко сжимаясь в комок и загораживая рукой позорные надписи с сердечками. «Не смотри, не смотри, меня тут нет, я невидимка, — парень кусал губы и алел до самых плеч. Когда кусочек его ладони начал исчезать, Тори спохватился и попытался сконцентрироваться на квадратном корне из двухсот двадцати пяти. — Двести — сотня, двадцать — десяток, пять — единица, ответ равен пятнадцати. Оно делится на пять, три…» Размышления прервал звонок. Тори подскочил с места, сшибая стул, следующие несколько минут он провел в неловких попытках как можно быстрее и незаметнее исчезнуть из кабинета и зайти в туалет, чтобы умыть горящее лицо и шею холодной водой. Кто-то в классе захихикал, и омега с чувством пережитого позора выбежал в коридор, роняя на ходу карандаши. — Стой. Тори неуверенно затормозил. «Это мне?» Потом оглянулся. Никто не останавливался. Говорящий повторил, но уже на более близком расстоянии. — Подожди. Парень замер, резко ссутулившись. — Это твое, — перед носом омеги появилась крупная ладонь с цветными карандашами и ручками. За Тори волочился след из канцелярских принадлежностей, выпавших из пенала у него под подмышкой. — Бери. Омега корил себя за излишнюю нерасторопность, но, с другой стороны, если бы не эта оплошность, Кью вряд ли обратил бы на него внимание. — Меня звать Кохкэхикьюмст, можно Кью, — Тори попробовал мысленно выговорить его полное имя и понял, что он толком и не запомнил его. Омега уже было потянулся к блокноту, но передумал. Пусть Кью пока думает, что он нормальный. Смущенный донельзя Тори протянул руку, быстро выхватил вещи, не поднимая головы, и умчался в туалет, провожаемый выразительным взором мулата. С этих пор никто не посмеет обидеть его омегу.

***

Тори вертелся на стуле в кухне, все думая, что ему делать. В голове столько вопросов, были бы ответы… — Ох, боже, Тори, давай уже, спрашивай, а то скоро дырку во мне протрешь, — его папа, Лив, даже стоя спиной к сыну, ощущал нервозность, исходящую от него. Омега закусил губу и не с первого раза сформулировал вопрос на маркерной планшетке, которую потом передал папе. «Как понять, что альфе кто-то нравится?» — О-о, ну, тебе с этим к Нэру надо, спроси что попроще, — усмехнулся Лив, возвращаясь к плитке. — Кто ж этих альф поймет, каждому свое, малыш. Твой отец, к примеру, каждый вечер звал меня в кафе, несмотря на мои отказы. Что с него взять, упертость у него в крови. А что, тебя интересует кто-то конкретный? Тори закатил глаза, улыбаясь, папа всегда любил подразнить его. «Нет. Но, вообще-то, да. Имя у него чудное». — Так и ты особенный, ты же знаешь, — Лив мягко погладил его по волосам пшеничного цвета, сменяющегося на светло-розовый. — Чудошко наше. Тори прижался к животу папы, вдыхая родной запах дома. Он не понимал, что с ним творится, в груди бурлит, клокочет, в мозгу туманно, как ранним влажным утром, губы вечно сохнут, а сердце ухает каждый раз куда-то вниз, где появляется все более горячий жар, когда новичок, так полюбившийся всем, кроме оголтелых альф, просто проходит мимо. «У меня в груди болит так…» — О, солнышко, тогда нужно сходить к врачу! Я запишусь на четверг, вдруг это серьезно, — засуетился Лив, клацая по кнопкам телефона. «Кажется, папа, доктор мне не поможет. И, по-моему, твои опасения оправдаются, — все более чем серьезно», — подумал Тори и решил посидеть под теплым одеялом за незаконченным коллажем, для того чтобы немного отвлечься.

***

В народе Кью, приехавшему из отдаленного поселения степняков получать образование, не принято показывать свои чувства. Нужно быть последовательным, заботиться об истинном так, чтобы не навязываться, а давать выбор омеге, оберегать таким образом, чтоб это не выглядело показушным для других, терпеть и ждать ответа, добиваясь его. С последним у Кью и были проблемы. Он знал, что его пару зовут Тори, что он ходит в кружок вместе с другим парнем, не представляющим конкуренции ему — это главное! — и что омега нем. На этом все. А что он любит? Как ему понравиться? — Отец, как понравиться омеге? Кью помогал ему в мастерской, возясь с машиной. Рослый альфа, Архэ вытер масло с рук, поднимаясь из-под автомобиля, и в задумчивости почесал затылок. — Кто знает, они сами себе на уме. Вот твой папа — кажется, дунет легкий ветерок, и унесет его далеко, а на деле — крепче камня внутри оказался, надежней никого не видывал, так-то. Но ты, надеюсь, не повторишь моих ошибок и не переусердствуешь в заботе. До сих пор помню его тумаки, — Архэ скрипуче засмеялся, потирая крепкую шею. — С этим у меня вроде все в порядке, не знаю только, я ему, кажется, не нравлюсь. — А ты присмотрись повнимательнее. Кью с серьезным видом молча кивнул.

***

Если этот альфа продолжит ходить за Тори, у последнего разовьется паранойя, и так уже ходит, оборачиваясь. Правда, он не совсем был уверен, что ходят именно за ним. Может, Кью тоже захотелось поесть в столовой, или он заблудился в школе, или... Ну, да много чего еще! И все-таки нужно было убедиться в этом. «Пора применить свои способности. Хоть в чем-то я хорош», — будь Тори хулиганом, то непременно смог бы без труда проникать в учительскую и незаметно менять ошибочные ответы в тестах, но, слава богу, бедным учителям не перепало такое счастье. Выйдя из класса, парень направился по ложному пути, отходя из потока учеников в менее посещаемый коридор. Дойдя быстрым шагом до ближайшего поворота, Тори крепко зажмурился и пожелал стать невидимым, исчезнуть из этого мира, погрузиться в бетон — кровь билась в ушах, отбивая чечетку: если у него не получится, то он будет выглядеть придурком, приросшим в одиночестве к стенке. Тори задержал дыхание, когда услышал тяжелые и глухие шаги почти рядом, и начал считать до десяти — обычно его хватало только на столько. Раз, два — знакомые рожки появляются в поле зрения. Три, четыре — взгляд из-под бровей скользит, выискивая что-то (ну, или кого-то). Пять, шесть, семь — Кью бряцает браслетами, по виду, саморучного создания, и оглядывается по сторонам, принюхиваясь. Тори внутренне ликует — получилось. Значит, сейчас его кожа, как и одежда (этого эффекта он добивался долго) стала одного цвета со светло-бежевой поверхностью. Все же Тори — хамелеон. Хоть чем-то природа наградила его взамен голоса. Восемь, девять — альфа с разочарованным видом — парню вдруг стало стыдно, будто он обманул его — развернулся и пошел обратно. Десять. «Фу-ух, — Тори резко выдохнул, наконец-то вдыхая кислород. — Значит ли это, что я ему нравлюсь?» — юноша сполз вниз, прижимая ладони к щекам, возвращающим свой пурпурный цвет. В этот вечер коллаж пополнился сиреневой травой, детскими качелями на цепях с сидящим на них маленьким принцем, а чуть правее — большой волк, лежащий под сенью разноцветного дерева. Для завершающего штриха Тори сдул с крышки маленькой баночки мерцающие блестки, которые мягким облаком накрыли картину.

***

После школы Кью сходил в библиотеку и нашел то, что ему показалось нужным, для того чтобы доказать, насколько серьезен он по отношению к Тори. Его запах, становящийся все острее, влек за собой, и желание найти, догнать и сделать… Своим? Да, и сделать своим — мутило разум, распаляя все больше и больше. В тот раз, когда его пара куда-то внезапно исчезла, он не мог понять — запах все еще витал в воздухе, но омеги нигде не было. Впервые чуткий нос подвел его. Но ничего. Сейчас все должно сработать, нужны только краски и много большой бумаги. У Тори кружилась голова, ноги заплетались и совсем не слушались хозяина. Еле дотелепавшись домой не без помощи Арни, омега внешним видом встревожил родителей. — Малыш, выпей обезболивающее, должно пройти, давай, — Лив помог выпить белые кругляшки, поддерживая стакан у рта сына. — Приляг, я поднимусь через пару минут и приложу теплый компресс, — папа провел наверх, в его комнату, и укутал в одеяло. — Дорогой, у нашего мальчика, кажется, началась первая течка, а у меня даже таблеток на этот случай нет! — Не может быть так рано, минимум через три года, у тебя ведь так было, может, он сильно простыл? — Ты серьезно? — Лив скрестил руки на груди, отвлекшись от выгребания кучи препаратов из ящичков холодильника, которые спасали практически от всего, но не от внезапно начавшейся течки. — Я ему даже не объяснял толком, что к чему в течке, боже… Нэр обнял супруга, пока тот не разошелся в истерике. — Но ты прав, все должно было быть намного позже, — неожиданная догадка посетила Лива. — Он недавно спрашивал про какого-то альфу, что хочет понравиться ему. Как думаешь?.. — Думаю, что они истинные. Лив кивнул, уткнувшись в плечо Нэру. — Если альфы не будет, то Тори придется худо, и никакие лекарства не помогут, только где его искать? Я и имени-то не знаю его! Лив был готов расплакаться, но в двери кто-то настойчиво звонил. Нос не подвел Кью — он понял это, когда прохладный воздух с улицы смешался с ароматом текущего омеги. Его омеги. — Я Кохкэхикьюмст, — выпалил на автомате он. — Оу, и тебе будь здоров, — Нэр, не растерявшийся в щекотливой ситуации, не понимал, кто перед ним. — Я, Тори, он, понимаете, мой, — Кью высматривал парня за плечами альфы и беспрестанно принюхивался. — Боже, Нэр, да пропусти же ты его! Не видишь, что ли, — Лив втянул альфу в дом за грудки. — А теперь слушай меня: причинишь ему боль — я оторву тебе причиндалы! Ясно? — Ага, — оба мужчины, находясь под сильным впечатлением, ответили в один голос. — А теперь иди к нему и сделай так, чтобы Тори стало легче. Ливу было не по себе, что проблему можно решить только так, сведя парня, которого они толком не знают, но который является истинным, с их сыном, однако он надеялся на то, что связь между парой будет крепкой. Глядя на поднимающегося наверх Кью, семейная пара закрылась в зале, невольно прислушиваясь к происходящему выше.

***

Тори крутился под одеялом, не находя удобное положение, — то футболка слишком сильно задралась, то слишком жарко ногам, так что одежда полетела на кресло, а омега остался в трусах. Спустя время состояние не улучшалось, таблетки не помогали, внизу живота сладко тянуло, и боксерки превратились в мокрую тряпочку. Тори, лежа в горячке, очень надеялся, что это не недержание, и, не желая терпеть липкие трусы, разделся догола и перекатился на другую сторону кровати, где простынь была немного прохладней, улегшись на живот. Он повернул затекшую от неудобного положения голову и поразился, увидев себя в зеркале. Отражение его самого казалось ему безумно жалким и наполовину бесстыдным: от боли в пояснице Тори прогнулся, выставляя блестящий от влаги зад, а лицо выражало крайнюю степень беспомощности. Дверь комнаты открылась. Тори ожидал увидеть папу с тазиком горячей воды и полотенцем, но никак не красавчика Кью с масляными глазами. Ноздри юноши затрепыхались, учуяв самый лучший для него запах в мире, запах своего истинного альфы. Запечатление заняло доли секунды, прятаться от Кью под одеялом не было никакого желания, наоборот, прикосновение подошедшего парня к щеке успокоило огонь, бушующий внутри. — Меня тянет к тебе, Тори, ты моя пара, каким бы ты ни был, это не важно, главное, что мы будем вместе, — Кью выпалил то, что уже давно обдумывал, наблюдая и следуя по пятам за юношей всегда и везде, провожая по вечерам до дома, как тень. Ему было трудно говорить о том, что у него на душе, ему хотелось получить знак от любимого, что тот не против, что также любит его. Тори перевернулся на спину, вдыхая воздух, словно рыба на суше. «Да-да-да! Боже, Кью, пожалуйста, сделай что-нибудь. Я твой», — омега потянул его за руку к себе. Кью припал ко рту Тори, неумело втягивая то верхнюю, то нижнюю губу, прерываясь только на то, чтобы раздеться. Лицо Кью, будто скрытое до носа темной вуалью, опускалось все ниже, к напряженным соскам омеги. Ощущения ласкающего их теплого языка заставили Тори сладко вздрагивать каждый раз, когда прохлада опаляла их. Ожидание того, где окажется колечко в губе Кью, дразнило Тори, который был не в силах справиться с волнами наслаждения, зажмурил глаза, утопая в ярких вспышках во тьме. Альфа поцеловал впалый животик, отмечая, что он слишком худой, огладил узкие бедра и уткнулся носом в нежную кожу паха. Тори неуверенно заерзал, он хотел большего, но не был уверен, что достоин этого. Его ладонь сжала густые распущенные пряди Кью, намереваясь оттолкнуть от себя. Альфа не поддался и вобрал в себя мокрый от смазки член Тори, который скулил от невозможности застонать. Светлый пушок на лобке омеги щекотал нос Кью, когда он брал член во всю длину, облизывал светло-розовую головку и слегка всасывал, проводя им по ребристому нёбу, доводил Тори до исступления, но не давал ему дойти до конца, чуть сжимая орган у основания. Кью оторвался от него, смахивая ниточки слюны на подбородке, и накрыл собой Тори, приставляя член к расслабленному анусу, и в этот момент омега заплакал: «А что, если он подумает, будто я слишком развратен: трусь об него, желая большего, как мартовский кот?» Альфа на уровне интуиции понял, какие мысли могут терзать юношу. Еще бы, он приперся к нему, растерянному, в разгар первой течки, ни разу толком не поговорив с ним прежде. — Ты пахнешь чистотой, — молоком с медом. — Не бойся, я не причиню тебе боль, — Тори всматривался сквозь пелену в глаза Кью, полные ласки и заботы. — Ты веришь мне? Вместо ответа кончики пальцев Тори заскользили по его мощной груди с необычными белыми пятнами, и омега завел руки за шею Кью. Альфа наклонился и начал ласкать его лицо, выцеловывая всего, действуя по наитию, лишь бы как можно больше касаться истинного, дарить ему свою любовь, и прикусил алеющее ушко, тяжело дыша в тонкую шею. Смазка позволила Кью взять Тори безболезненно и двигаться быстрыми и сильными толчками внутри омеги. Юноша скрестил ноги за спиной альфы, чуть касаясь пятками его напряженных ягодиц. Тори будто качался на волнах, уносящих его все дальше от реальности, к разноцветным блесткам.

***

Отдышавшийся Тори рассматривал лицо своего утомленного альфы — белая кожа вокруг рта, спокойно поднимающаяся грудь и мутные капли спермы по всему прессу. Память услужливо подкинула самые приятные прошедшие моменты, и омега зарылся носом в плечо Кью. Ну вот, теперь ему совершенно не лежалось, и юноше было слишком душно, поэтому он медленно привстал, не ощущая никаких неприятных болей, и собрался открыть окно, изумленно замирая. Прямо на асфальте перед его домом лежал плакат, на нем не было слов, только нарисованные, мягко говоря, художником-любителем три человечка. Первый — с поднесенными к подбородку тремя пальцами, у второго та же рука была в движении, а у последнего она замерла у сердца. Причем на лице у всех человечков с длинными черными волосами, отдаленно напоминающих Кью, растянулась улыбка. Сзади раздался шорох и скрип кровати. — Я подумал, раз ты меня сторонишься, то попробую передать тебе свои чувства через жесты. Вот, изучил пару книжек… Тори словно прошибло током. На языке жестов это значило: «Я люблю тебя». «Я, не лишенный слуха, был глух, и даже не пытался выслушать Кью, все время убегая, не давая никакого шанса». Он обернулся к сидящему Кью, собираясь показать кое-что, и принялся медленно, чтобы альфа все понял, жестикулировать: «Я буду твоим всем».