холодно

Серый город, серые люди, шумные проспекты, яркий экран телефона. Текст, фотографии, голосовые сообщения. Одиночество, боль и холод. Слишком много для Юры, для подростка, который в своём возрасте должен гулять в компании друзей, веселиться и радоваться тому, что живёт здесь и сейчас. Но здесь и сейчас Плисецкий стучит пальцами по клавиатуре, издающей звуки печатной машинки, набирая своё «я тоже скучаю». Виктор уехал пару недель назад. Ощущение, что пару лет. Уехал, оставив письма от руки, ощущение беспомощности и неимоверное желание ощутить тяжесть чужой ладони в своей. Двадцативосьмилетний с грандиозными планами на жизнь, он отправился в чужую страну, чтобы покорить её одним своим присутствием. А Юра остался здесь, в холодном, дождливом городе. Пишет: «Сегодня у нас холодно. А у тебя там как?» От Виктора ответ: «Аномально тепло. Непривычно так». Юра смотрит на время. У Никифорова сейчас глубокая ночь, но он здесь, с ним. Друзья говорили ему в начале: «Ему же под тридцать, Плисецкий. Какого чёрта ты творишь? Включи мозги. Он же просто играет». Если это игра, Юрий может молча встать и начать апплодировать Вите, потому что из того прекрасный актёр, потому что он верит. Верит оттого, что Никифоров с ним на протяжение года, оттого, что он с ним, даже за десяток тысяч километров, оттого, что сейчас он чувствует в руках вибрацию телефона, мелодию звонка в скайпе. Юра, приподнимаясь, включает лампу и жмёт на зелёную кнопку, видит на экране знакомое до боли лицо, под глазами залегли тени, чёлка растрепалась, а Витя улыбается, пряча лицо в подушку. – Дурак, иди спать. – Почему ты гонишь меня спать? Кто из нас вообще старше? – Знаешь, Вить, тут уж как посмотреть. – На что это ты намекаешь? – На то, что ты ведёшь себя, как ребёнок. – А ты ведёшь себя, как взрослый. Плисецкий фыркает и просит подождать минуту. Кладёт телефон экраном вниз, стягивает волосы в пучок и снова берёт устройство в руки. – Я снова здесь, – оповещает подросток. Приоткрывший глаза Виктор, улыбается широко, показывая ровный ряд зубов и, совсем немного, дёсны. – Я тоже,  – а затем, немного погодя, – Юра, ты хоть не мёрзнешь? Мальчишка переводит взгляд на свой шерстяной свитер, а после на обогреватель в углу, отвечает, что «немного», и сам себе не верит, потому что холодно до жути. А холодно было не на улице. Холодно было внутри. Не от остывшего сердца. От чувства, что недостаёт чего-то. Будто от него оторвали необходимую для спокойного существования часть, оставив его смотреть перед собой, не понимающего, что же случилось. Спустя ещё несколько дней Юра понимает, чего не достаёт. Ему не достаёт всего, что было с ним и Виктором: молчаливых прогулок, кофе из ларёчка в парке, посиделок на выходных, когда они смотрели какую-то чушь, постепенно перемещаясь с дивана на пол, а потом, когда надоедало, переходили в кухню, где под Lumen, Сплина и Арию варили кофе, где Витя читал ему Фета, Цветаеву, Блока, где сидели, прижавшись друг к другу, и было совсем не холодно, хоть открытое окно, хоть на улице – плюс три. Было тепло. Сейчас Юре холодно, сейчас Юра смотрит в одну точку, слушая «грустнопесни», дышит глубже, силясь не разреветься, как какая-то девчонка. С Никифоровым хотелось быть хрупким, хотелось быть беззащитным, хотелось не строить из себя бродячего кота, который оцарапает – только прикоснись. Но Виктора нет, и он должен быть сильным, должен держаться и не показывать то, что внутри, не должен открывать себя. Большего ему не остаётся. В марте Виктор сказал, что приедет на юрин выпускной. А у Юры сердце сжалось, Юра закрывал себе рот, чтобы не закричать. В глазах искрилась радость, в наушниках чужой смех. «Ты похож на ребёнка, который впервые попробовал маршмеллоу». А после, отключившись, Плисецкий тихо рыдал, потому что ждать ещё четыре месяца, а перед этим – сдавливающий внутренние органы холод, доведённые до автоматизма движения большими пальцами и глаза, которые больно открывать по утрам, оттого, что ночью не спит, а будит человека на другом конце континента. Юре больно, Юре нечем дышать, потому что кажется, будто с каждым месяцем от него отрывают всё бóльшие куски, оставляя на их месте пустоту, ноющую. Плисецкий думает о том, что, увидя Виктора, он первым делом поцелует. Поцелует, наплевав на всё, потому что слишком долго ждал, слишком долго терпел, слишком сильно скучал, чтобы заботиться о том, смотрят на них или нет. Но он думает. В действительности остаётся четыре месяца. Мучительно долгих. И Юре кажется, будто не доживёт, вскроется, утопится, потому что терпеть чувство недостаточности становится всё сложнее, всё невыносимее. Но он дождётся, вытерпит, выживет. И всё будет прекрасно. А пока остаётся здесь – в сером городе, среди серых людей, на шумных проспектах, с ярким экраном телефона.