Кровь и пепел

Он знает. Это неимоверно поражает, но он знает. Нет, не места назначения, но именно путь, и ноги сами ведут его. Остановиться он не может, хотя сам не знает почему. Он не против. На тёмных улицах почти нет людей. Грелль искра, алое пятно на чернильном фоне прокуренного и влажного Лондона. То, что ведёт его не враждебно, но Сатклифф, конечно, не ведётся. Он видит нужное окно и оттолкнувшись, специально задерживая дыхание, приземляется на карниз, мягко, как кошка. Окно открыто нараспашку, хотя ветер холодный, промозглый. Его ждали. Вот второе кресло у камина, а вот вторая чашка с дымящимся чаем, и бледная ладонь, расслабленно лежащая на подлокотнике. Но Грелль остаётся на подоконнике, наблюдая. Он пытается выцепить взглядом хоть что-то важное, но стены голы, а мебель невзрачна. Что-то внутри дрожит от предвкушения. — Вы заставили меня ждать, мистер Сатклифф. — Конечно он знает. Было бы глупо полагать, что он его не заметил. Грелль кусает губы, в сомнениях замирая. — Пейте, пока не остыл. — Чёрный ноготь указывает на чашку. Жнец прикрывает глаза — что-то внутри твердит, что здесь он в безопасности — но не двигается. Стоит ли сомневаться, когда трепет становится благоговейным, а свет пламени алыми мазками ложится на его лицо? «Доверься». «Почувствуй». Внутри разгорается пламя, будоражащее нервы. Как будто яд, растекающийся по венам. Он опускается на старый паркет -скрипучий и хрупкий — крадущимися шагами приближаясь к креслу. «Он убьёт тебя!» — Разрывается здравый смысл. Грелль опускается в кресло, стараясь не глядеть на отступника и пьёт чай, готовый сорваться с места в любую секунду. И взгляд, такой привычный и знакомый — взгляд, преследующий его в темноте, взгляд будоражащий кровь, взгляд пристально наблюдающий за тем, как бесстыдно Грелль проводит время в ванной, взгляд ревностно следящий за каждым, кто осмеливался слишком приблизиться к жнецу. И хотя он убеждён в том, что это вовсе не карма и не судьба, а лишь небольшое сходство, неожиданно чувствует себя в безопасности рядом с отступником Гробовщик протягивает ему вкуснейшее печенье в виде костей, и уж от чего-чего, а от печенья он вряд ли погибнет, поэтому даже не колеблясь берет сразу три штуки. Разговор как-то не клеится, а может он и не хочет разговаривать — чёрт его поймёт — его и его двойственность. Нет чтоб прямо в лицо — как смерть смерти. — Вкусно. — Просто и безэмоционально бросает он. В ответ слышится хмыканье и хруст, видимо отступник решил проверить сам. Грелля вообще не волнует. У него гора незаполненных бланков и отчётов, выговор Спирса, просьба Рона подменить, невыполненный список душ, а он сидит в старом кресле напротив камина и жуёт печенье, не чувствуя никакого дискомфорта от близости отступника. До вкуса ли тут? — Расскажи мне. — Требует он наконец, откидываясь на спинку. Грелль вообще-то понятия не имеет о чём он, но к удивлению находит, что это не так уж и важно — в его послесмертии было слишком мало душ, которые вот так просто бы просили его о чём-то рассказать. Он делает вдох чтобы начать, но молчит, изумлённо глядя в чашку с чаем. Теряется. Но в следующее мгновение на смену растерянности приходит раздражение. Какого чёрта он мнется как девица перед женихом?! — Зачем ты? — Сурово спрашивает он, впервые взглянув на собеседника прямо. Гробовщик усмехается, вертит в руках сахарную кость, будто тоже не решается, но все же отвечает: — Всё равно бы пришёл. Грелль не может не согласиться. Врать он не любит — маленькие приукрашения не в счёт! — а прятаться уже устал. — Глупо как-то. — Огорчённо вздыхает он, делая глоток. — Все знают и все бездействуют. — А что можно сделать? — Грелль обрывается резко, потому что у него один единственный ответ из «я не знаю» и Гробовщику об этом прекрасно известно. — Ты ведь понимаешь. Но в том то и дело, что нет! Ни черта ему не понятно: зачем ему это глупое божественное прощение, почему он должен быть тем, кто только обслуживает основную расу? — А если нет? — Он щурится, пытается выглядеть уверенно. — Иногда ответы на вопросы ломают души. — Как бы между прочим замечает Гробовщик. Сатклифф усмехается — не знает, это он настолько очевиден или у отступника вдруг открылся дар чтения мыслей.

***

Целуется он невероятно. Так, что он начинает задыхаться, а в области грудной клетки растекается жар, хотя ни дыхание ни сердцебиение ему определённо не грозит. Греллю нравится путать пальцы в его волосах. Вообще-то ему стоило обеспокоиться тем, что вместо того собирать души он сидит на крыше и целуется с отступником. Это далеко не первый поцелуй Грелля, далеко не первый. Что-то говорит ему — и Гробовщика тоже, но ощущается иначе. Так будто рядом не чужое холодное тело, а кусочек Рая, которого жнецам никогда не достигнуть. Во всяком случае, так говорит Гробовщик, а уж ему в данном вопросе Грелль доверяет полностью. Какая несправедливость — думается Греллю, когда тонкие пальцы скользят по его щекам. Какая несправедливость, ведь жнецам отказано даже в такой мелочи как тепло собственного тела, не говоря уже о бесцельности такого существования. Гробовщик обычно не отвечает — не знает или не хочет, хотя второе всё же кажется более реалистичным, но всегда слушает. Внимательно, не прерывая, так как Грелль никогда бы не смог. Сатклифф смотрит и не понимает, почему он не пришёл раньше к удивительно очевидному выводу — всё в Гробовщике кричит «самоубийца!» Уж не известно, кричит ли что-нибудь в нём, но Гробовщик заявляет, что сразу увидел его, и никакое актёрское мастерство его не обмануло. А ещё он бесцеремоннейшим образом сжимает шрамированными ладонями его талию и Греллю нравится чувствовать себя так — абсолютно беспомощным и в тоже время абсолютно защищённым. Эта отдушина возвращает его в мир, в котором, казалось бы, ему не место. Он и не претендует на роль ведущего, хотя бы потому, что прекрасно себя ощущает и в пассивной роли. Его изучают. Грелль знает точно, чувствует как его перебирают по деталькам, и не особенно против. Впрочем, хороняка и сам не скрывает. Говорит, хочет знать его как себя. Это, конечно, уже грань, потому что тоска съедает его изнутри, и чем дальше, тем больше ему хочется самому положить эти холодные ладони на свою талию и позволить уже наконец сделать то, что должно — да хоть на этой крыше, ты только скажи, Грелль, радость моя. На деле всё несколько сложнее, чем кажется, потому что Гробовщик не желает владеть частью — ему нужно абсолютно всё, а Сатклифф не может разорваться. А ещё у него до неприличия красивое лицо, и Грелль даже завидует, негодуя по поводу того, что его приходится прятать за чёлкой. Гробовщик спокоен. Он напоминает Греллю прах — пепел, оставшийся после жизни, туман, шёлковым полотном застилающий Лондон, сигаретный дым, сладостно убивающий лёгкие. — Кровь. — Восхищённо шепчет в противовес отступник. Грелль с ним не совсем согласен, но даже он не может не признать — если Гробовщик безмятежность, то Грелль срыв, последний крик в предсмертной агонии. И само действие вовсе не из принципа «убьём друг друга нежно», нет, оно скорее напоминает борьбу, изнурительную и выматывающую, где собственная природа ломает тебя на две части, одна из которых непреодолимая тяга к свободе, а вторая тот самый глупый Божественный долг. А когда он закрывает глаза, пряча страх в чужой коже, может раствориться наконец, и именно тогда превращается в самого себя.