Is everybody in?

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха Ха Мне хорошо. Мне хорошо. Мне хорошо. Мне страшно. Я слышу, как очередной город разбивается о чью-то спину. Я слышу это каждый раз, когда засыпаю, а за дверью ещё идёт веселье, я слышу это, когда пальцы Никкалса щипают бас. Им это так нравится… Я ненавижу это место. Я хочу уйти. Пожалуйста, кто-нибудь… Люди думают, что знают, что я хочу донести. Поддакивают и вновь ложатся на чужие трупы. Они думают, что любая рана заживает, и что любая проблема решаема. Но никто не знает, что несёт этот придурок. Никто не знает, что пытаюсь донести я. Господи, мне хорошо (я умираю, помогите). Снова провалюсь под пол. Снова услышу грязное слово в свой адрес. Снова получу палкой по пальцам или ногам, если прекращу петь. Но есть ли в этом смысл, если всё-равно никто не слушает? Я спокойно ступаю по похожему на заплесневелый труп человеку, словно это пьедестал. У этой башни удовольствия есть окно, оно есть у каждого, за ним – псевдо-счастье, псевдо-завтра. Хочется просочиться сквозь стекло, стать единым целым с теми облаками, своей непорочностью похожими на нетронутый ботинками снег. Я не сплю уже пятую ночь, грезя об этих кусках ваты. Псевдо-счастье. Псевдо-завтра. Если я разобью окно и шагну вперёд – то разобьюсь о спину верблюда. Или о грязный асфальт. Я дал им всё, чтобы они поняли и полюбили меня. Но что я получаю в ответ? Предательство. Насмешки. Одиночество. Отвращение. Есть ли шанс споткнуться об оконный проём и не разбиться? Что-то режет облака, это что-то похоже на нос корабля. Я могу приложить ладони к уголкам рта, чтобы хозяин этого корабля услышал и пустил меня к себе, в странствия по горячим от режущего ноздри ветра местам. Я буду кричать. Я буду кричать, чтобы ты пустил меня обжечь лёгкие холодным, но свободным воздухом. Я буду не против стать твоим якорем. Лишь бы почувствовать это на кончиках своих пальцев, на губах и на своём сердце. Я люблю тебя, я люблю твой остров. Я не сплю, пока жду твоего приглашения сюда, чёрт, я уже отчаялся дождаться его, я молю тебя. Мы станем вечностью, ты и я. Мельница вращает своими лопастями бесконечно тихо, танцуя с белыми клубками ваты. Как громко я должен закричать, чтобы ты меня услышала? Поверь, островок ещё не заполнен до конца. Прошу тебя, я не буду занимать много места… Я вижу эту мельницу, она совершенна. Но все ли ещё здесь? В очередной раз, давление. Их голоса убивают меня и возрождают заново, я слушаю и танцую в такт этому бесконечному потоку слов, получаю под дых и плачу от боли. Ты смеёшься над моими попытками стать счастливым, верно? Ты первая узнала, что счастье всегда имеет конечную остановку – их две – несчастье и смерть. Звучит забавно, но это далеко не так. Они насмехаются надо мной, считают дураком и эгоистичным идиотом. Они видят, что я хочу найти выход из этой игровой площадки для взрослых, что я выбрался из лабиринта, которого никогда не существовало. Моя музыка рушит их корпорацию. Их же музыка восстанавливает её, возвышая башню к космосу. Я снова оборачиваюсь к единственному естественному источнику света, прижимаюсь к стеклу, пытаюсь стать призраком и пройти сквозь окно. Остров всё ещё парит мимо башни. Я вижу, насколько зелёная трава растёт на твоём острове. Я слышу, как прекрасно звучание твоей гитары. Она тоже убивает и возрождает меня вновь, но теперь по-другому. Я чуть прикрываю глаза в болезненном забвении и тут же слегка поворачиваюсь, прикладывая ухо к стеклу. Ты же знаешь, что мы вечны – ты и я? Ты подлетела так близко, что глупая надежда заполоняет мои лёгкие до краёв. Я смотрю на тебя, и ты замечаешь мой взгляд щенка, который уже неделю просит выгулять себя, буквально вцепился зубами в поводок. Ужасная картина, не правда ли? Кажется, ты подпеваешь мне. Да, ты знаешь, каково мне. Твои объятия всегда были чем-то заоблачно святым, как пальцы матери, рисующей зелёнкой решётки на ободранных коленях. Твои мечты тоже заоблачно святые. Мои же грязные (нет, не в плане извращённости), просто я сам по себе грязный. Я пытался отмыться, но это так бесполезно, что самому становится смешно. Быть может поэтому меня никогда не пустят к тебе на остров? Ты не единожды рассказывала мне, что если ты не можешь вытерпеть это, то построй себе всё это сам. Свой летающий остров с красной мельницей, свою корпорацию счастья. Я же не в первый раз тебе отвечаю – наши постройки не вечны. Я знаю, сколько всего ты потратила на этот островок, маленький, но чудесный. И я знаю, сколько сил потребуется, чтобы снести его к чертям. Я уже строил свои небесные пароходы. Сейчас их останки горят там… где-то под Детройтом. Мне страшно. Я боюсь, что ты погибнешь под останками своего домика – он выглядит таким массивным, а ты… ты совсем белочка, по сравнению с этим дуплом. Ты по-детстки качаешь ногами, согнувшись над своей гитарой. Мне страшно, потому что ты – всё, что у меня осталось. Ты можешь уплыть куда угодно – только если там безопасно, конечно. Я бы пустил тебя, впрочем, ты бы меня и не спросила. Но моё сердце проникает сквозь стекло и летит вниз с бешеной скоростью, когда я вижу, как похожие на ястребов чёрные вертолёты летят за тобой. Возможно, это твои личные всадники Апокалипсиса. Для меня ты – воплощение жизни. Живая причина жить. Мне страшно. Прошу тебя, не улетай. Ты знаешь, как пользоваться этой штукой? Разверни её, господи, не дай планам этих дьяволов возможность сбыться. Я часто плакал, когда я слышал твои слова поддержки. Я не переживу твоей смерти. Я молю тебя, живи. Мне страшно. Страшно… И всё же… со мной всё в порядке, и мне хорошо. Я слышу, как взрываются лопасти мельниц Мне хорошо. Моя грудь разрывается, я кричу от боли Мне хорошо. Ещё одна мечта разрушилась прямо передо мной. Ещё одна история, только более печальная, и уже с тобой. Мне хорошо.