first and second.

В тёмной комнате находились две фигуры, не зная, что говорить друг другу. Один был зол и погружен в мысли, пытаясь в них разобраться, а второй и понятия не имел, что происходит в голове у первого. Это была не очень-то забавная загадка, которую второй всегда хотел решить, но получалось с трудом. Или не получалось вовсе. Холодные цепкие руки потянулись к тонкой шее, на которой были отблески прошлых разов бордового цвета. Длинные пальцы несильно сжимали шею, медленно напрягаясь и сдавливая сильнее. Второй никак не сопротивлялся – он привык к подобному, и честно, был не против. Он был за всё, лишь бы первому было легче. Пускай и подобными методами. Большие пальцы впивались в глотку, оставляя после себя новые отметины. Руки уже максимально сжали несчастную шею, а реакция этому была подобающей: тихий хрип, а изо рта текла капля слюны. Первый и не думал ещё отпускать, но у второго лицо было уже синим, а глаза закатаны и прикрыты. Цепкие руки сжали шею по бокам, от чего последовал кроткий стон. Второй уже рефлекторно тянул руки к первому, но он лишь слегка прикасался к нему, не прилагая сил, чтобы оттолкнуть. А даже если и попытается – не получится, он очень слаб. Наконец, первый почувствовал грань, и отпустил измученного второго. Тот обессиленно упал на первого, но опомнившись даже в состоянии предобморочного состояния, он тут же отстраняется из-за страха – лишь бы не мешаться. Жадно хватая ртом воздух, второй пытался отдышаться, осторожно трогая шею своими крошечными пальцами. Шея настолько онемела, что даже прикосновение коротких пальчиков не чувствовалось. Прошло много времени, второй успел отдышаться и прийти в норму. Только сейчас он почувствовал, как сильно болит его шея. Слёзы наворачивались от этого, но его эта боль не сильно заботила – слёзы простая реакция на такую сильную боль, которую второй не всегда мог переносить без жгучей солёной воды. Наконец, раздался прокуренный голос первого: - Скажи, почему ты позволяешь мне это делать с тобой? – простой вопрос задал первый. Он пытался вглядеться в глаза второго, но тот их упрямо прятал – уж очень он не любил, когда первый находил его в слезах, даже если эта реакция была ожидаема. Даже когда первый сам интересуется причинами. А ещё второй знал, что всегда мог прекратить всё это. Ответа от второго не последовало. Он не знал, что ответить на этот вопрос, как выразить все те чувства в слова. Он никогда не был мазохистом, и не сказать, что ему нравилось подобное. Но всегда принимал на себя все неожиданные удары от первого. Тот был словно бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвётся, и только ты знаешь, как её раздефьюзить. Но точно ли знаешь? Знаешь ли, когда не понимаешь, что за тьма происходит в его голове? Во всей этой пучине неожиданности и непоследовательности, ты не можешь сказать чего-то лишнего, иначе распугаешь всех бабочек, взорвёшь эту злосчастную бомбу, разрушишь все замки, и простым пластырем тут не обойдёшься. Даже когда пытаешься держать эту шаткую лестницу – ты понимаешь, что рано или поздно эта лестница разломается, и она не подлежит ремонту, а тем более замене. И потому с замиранием сердца и со страхом в груди перебираешься по этой бесконечной лестнице, каждый раз ожидая очередного падения вниз, как впрочем, и всегда. - Опять молчишь. – отметил факт первый. Ему не нравилось молчание, и оно не всегда было лучшим решением, но это всё, что мог предложить от себя второй. Лучше молчать и держать всё в себе, чем говорить много лишнего, лишь быстрее расшатывая лестницу. Хотя, оттягивать момент судного дня – ещё хуже. Первый сверлил взглядом второго, пока тот наконец не решается посмотреть своими уставшими глазами на первого. Второй боялся даже лишнего взгляда, а тем более смотреть в эти холодные, но любимые глаза. Почему-то, как по сигналу, глаза второго от такого откровенного взора всегда начинают слезиться, а сердце болеть от жуткого волнения и страха, от жёсткой паранойи что-то сделать не так. И каждый раз, ходя вот по такой струнке, шанс того, что всё разлетится как карточный домик намного выше. И это лишь угнетало второго. Второй не мог долго смотреть в глаза первого, потому рефлекторно отвёл взгляд в сторону. В голове были лишь вопросы подобного содержания: «Почему он так смотрит? Что-то опять не так? Что случилось?» - бесконечные вопросы, которые всегда крутятся в голове. И самое зазорное – второй обладал злостной привычкой молчать чаще, чем первый. Однако, он говорит о многих вещах непрямо, и обоим это не особо нравится. Ему бы хотелось однажды быть полностью открытым и без всякого страха разговаривать, улыбаться и не волноваться слишком сильно после каждого неудачного разговора, который неудачный каждый раз из-за срывов и злосчастной струнки. Но второй никогда не может пересилить себя. Понять первого. Все эти обоюдные желания, мысли… И сам не знает, что будет правильнее и разумнее. Ведь они такие разные. И даже не дополняют друг друга. По одной из вредных привычек, второй еле заметно щёлкнул пальцем, за что в ту же секунду пожалел. Он забыл, что не один. Он забыл, что первый это ненавидит. А первый очень внимательный. Второй затаил дыхание, в то время как первый нахмурился, сделав злостный оскал. - Опять ты за своё. – сердито процедил первый. Моментально, он правой рукой вновь вцепился в искалеченную шею второго, прижав к деревянной стене. Второй ударился головой от такого, за что рефлекторно еле слышно ойкнул, но он всё ещё держался. Как и всегда. Лишь бы первому было хорошо. Но сейчас ему не хорошо, и второй вновь всё испортил. - Сколько раз тебе повторять, как я ненавижу это? – первый очередной раз сжимал пальцы, как бы наказывая второго. Второй лишь сильнее начал лить слёзы и всхлипывать. Не забыл, конечно нет. Злая привычка. Просто привычка. Привычка всегда плакать, молчать, держать всё в себе, говорить не то, что имеешь ввиду. И щёлкать пальцами, когда первый так это не любит. Лицо второго в миг посинело, и тот хотел, чтобы это закончилось как можно скорее. Он, можно сказать, сам себя наказал, и на самом деле он всегда себя наказывал, всегда затаскивал себя в ловушку, сам себя сковывал, и сам же платил за это. Первый мучительно доводил до предобморочного состояния второго и резко останавливался, чтобы его «жертва» испытывала наказание вновь и вновь, дольше и дольше. И, как видно из начала рассказа, не всегда это было наказанием. Он делал это и просто так. А второй всегда на себя это принимает. Просто потому что внушил себе, что так первому будет легче и лучше. Благодаря второму легче и лучше. Но разве второй был единственный? Ведь чаще всего, второго ударяет грозная скала одиночества. Ведь, второй – жалкий узник своих иллюзий. Глаза второго уже расширились, а кряхтение становилось громче. Когда это закончится? Это длилось словно вечность. В такие моменты просто задумываешься – имеет ли это всё смысл? Когда же второй сможет расправить свои крылья, не боясь за шаткую лестницу? И понимает ли это первый? Боится ли? Кто знает? И нужно ли им это? Второй начал потихоньку расслабляться, и только тогда первый его отпустил. Падая, первый прижал второго к себе, который уже отключился, не в силах находиться в состоянии. Первый вновь впал в свои думки, медленно поглаживая второго. Ему это не нравилось, но это то сильное, чем он мог выражать свои чувства. Только так, и никак иначе. Ведь это лучше молчания, так? Молчания хватает и от второго. Пусть будут холодные искры в глазах и жгучая пелена вокруг шеи, сладкий аромат на руках от нежной кожи и мягкие прикосновения от волос.

Это лучше, чем пустота, которая и так не за горами.