Breaking the habit

I don't know how I got this way I'll never be alright So, I'm breaking the habit I'm breaking the habit Tonight (Linkin park – «Breaking the habit»)

Рабочий день Сальери начинался в шесть утра. Каждый раз он просыпался от дребезжащего звона старых часов, стоящих в гостиной, осторожно вставал, стараясь не разбудить жену, и начинал одеваться с присущим ему тщанием. Завтракал он по своему обыкновению в кабинете, ровно в семь утра. Старый чопорный слуга стучался в дверь трижды и входил, принося с собой новый бой часов, кофе и свежие газетные новости, пахнущие влажной от росы кожаной сумкой разносчика газет. «Что-нибудь ещё?» «Нет, Генрих. Вы можете идти». Этот ритуальный обмен будничными фразами был обязательной составляющей каждого утра. В половину восьмого Сальери откладывал бегло просмотренную газету и брался за счета и деловые письма. Работу с ними предполагалось закончить к девяти. Сальери не любил изменять своим привычкам. В десять в зависимости от ситуации он был либо у императора, либо в театре. Как бы ни было много дел, к трём Сальери старался быть дома, чтобы за обедом неторопливо побеседовать с женой и расспросить сына о занятиях с учителем. «Ну, как твои дела, Алоиз?» «Хорошо, отец. Сегодня герр Хофберг хвалил мои познания в географии». «Я рад, Алоиз. Терезия, так что ты говорила о семье Гумбольд?..» Так проходили почти все обеды. Точность командовала жизнью придворного капельмейстера. Карманные часы на длинной серебряной цепочке то и дело бесстрастно щёлкали крышкой в его руке, прежде чем их мерный ход снова смешивался со столь же мерным биением сердца. Иногда казалось, что эти звуки сливались воедино, порождая своеобразный марш, в то время как из-под руки хозяина часов выходили оперы и увертюры. Ритмы марша в сердце не слишком мешали Сальери делать привычную работу. А потом всё пошло наперекос. Моцарт часто носил невыносимо яркий красный камзол, цвет которого — казалось бы, совершенно обычный — бил по глазам сильнее, чем безумные наряды соседской жены. Моцарт, и так слишком юный для своей музыки, выглядел ещё моложе своих лет. Его было тяжело воспринимать всерьёз. «Герр Сальери, а вы когда-нибудь замечали, что Колонна Святой Троицы издалека похожа на песочный замок, которые так любят строить дети на берегу реки?» Сальери поднимал взгляд, щурясь на солнце. Странное дело, но действительно... *** Летом камзол Моцарта почти не мелькал в театре, и Сальери размеренно взмахивал смычком, продолжая дирижировать знакомой и приятной уху мелодией своей жизни. Небогатый событиями день сменялся ночью, которая снова становилась днём. Запах пыльных занавесей и бархатных обивок кресел утром в театре превращался вечером в запах дорогих вин и изысканных кушаний. В салонах можно было неплохо провести время и познакомиться с полезными людьми, и Сальери привычно цеплял на лицо фальшивую улыбку, целуя руку хозяйке салона. Обычно он не задерживался там надолго — ведь дома оставались жена, сын и маленькая дочь. К тому же под конец вечера лицо от улыбки почти сводило судорогой. Придворный капельмейстер слыл человеком с хорошим чувством юмора, но на деле Сальери смеялся редко. Так же редко, как и нарушал расписание своего дня. «Герр Сальери, почему вы остановились?» Сальери молча вытянул за цепочку часы из нагрудного кармана и завёл их. Напоследок он взглянул на циферблат, по которому снова торопливо шагала секундная стрелка. «Герр Моцарт, вы украли у меня час, который я привык проводить с семьёй». «Неужто час? Ну что ж, вернуть время — не в моей власти, но в качестве извинения я предлагаю вам прогулку в парке». Иногда у Моцарта странная логика. Хотя... почему иногда? «Над чем вы смеётесь, герр Сальери?..» «Не обращайте внимания. Пойдёмте дальше». Прогулка в парке заняла два часа — снова на час больше того времени, которое запланировал на неё Сальери. *** Дождливая осень сменилась дождливой же зимой, и Сальери, выходя из дома, ёжился и поднимал выше воротник плаща. Влажность чувствовалась даже в театре, и оркестр из отсыревших инструментов дополнялся хором простуженных голосов. Сальери недовольно морщился, отслеживая симфонию по нотам. Дождевые капли просочились на листы, и кое-где стройные музыкальные ряды превратились в неаккуратные бесформенные кляксы. Извозчик, без четверти три пригонявший экипаж к театру, натужно кашлял и хватался за грудь. Не так давно он просил об отпуске по болезни, но второго извозчика на примете у Сальери не было. К тому же он слишком привык ездить домой в собственном экипаже. Ведь это так хорошо и правильно — приезжать ровно в три, когда остальные члены семьи сидят за столом и дожидаются главы дома и фамилии... Разве нет? «Герр Сальери, я заметил, что вы всегда поднимаетесь и спускаетесь только по левому крылу лестницы Бургтеатра. Ещё вы всегда на середине пролёта смотрите на часы. Почему?» Моцарт будто и не ждал ответа — проговорив эти слова, он отвернулся и взбежал по лестнице. Сальери проводил его взглядом и посмотрел на свою руку, поспешно отнятую от лакированного дерева перил. Впервые за долгое время ему пришло в голову, что в его собственной жизни что-то не так. *** День не заладился с самого начала. Сальери не успел просмотреть газету, не успел прочитать все письма, не успел позавтракать, ограничившись только чашкой крепкого чая. Бой часов в гостиной, с которым он всегда был в ладу, сегодня постоянно звучал не ко времени, разрушая музыку утра. Что самое странное, Сальери не нужно было никуда спешить, и он помнил об этом, торопливо одеваясь, откладывая в сторону нож для разрезания конвертов и допивая чай. Сиюминутное желание? Возможно. Сальери поднимался по лестнице Бургтеатра, едва удерживаясь от желания оглянуться. На середине подъёма он всё-таки остановился и вынул часы, щёлкнув крышкой. «Доброе утро, герр Сальери. Вы сегодня рано». Моцарт смотрел прямо на него и улыбался. Часы выскользнули из ладони, обтянутой кожаной перчаткой, и с мягким стуком упали на ковровое покрытие лестницы, покатившись вниз по ступенькам. Моцарт внимательно глядел сверху вниз на Сальери, изучающе склонив голову набок, и Сальери не отводил глаз. Ещё одна ступень. Ещё одна. Часы замерли на мраморном полу фойе. Моцарт снова улыбнулся и, развернувшись, продолжил подъём. Ковёр скрадывал и без того тихие шаги. Вскоре его фигура пропала из виду. Сальери спустился, подбирая часы и поднося их к уху. Из круглой серебряной коробочки не донеслось ни звука. *** «Антонио, выходной?.. Ты взял выходной?» «Отец, мы правда пойдём на ярмарку?» Сальери посмеивался, смотря на удивлённые и в то же время радостные лица жены и сына. На душе было легко — так легко, как не было уже давно. Однако чего-то не хватало. И кажется, Сальери знал, чего именно. «Вы опоздали, герр Сальери!» В голосе императора изумление мешалось с негодованием, но Сальери было всё равно — ведь у Моцарта вблизи оказались слишком красивые глаза. А этому ужасному красному камзолу было самое место на пыльном полу крошечной комнатушки, снятой ими на окраине города. «Сальери, я хочу ещё раз вас поцеловать. Вы не против?» Конечно он не был против. Всего одна маленькая слабость. Одно красное пятно на его репутации.