Ich bin eifersuchtig auf dir

Снова ночь. Снова кровь. Снова разбитые кулаки. Байльшмидт вламывается в квартиру, держа руку на раненом предплечье, снимает кожаную куртку. У немца нет времени, чтобы повесить ее на крючок, и косуха летит на пол. Гилберт направился в сторону кухни, оставляя за собой следы от грязных, покрытых чужой кровью армейских ботинок. «Снова стирать» - думал про себя Байльшмидт, опустив голову на некогда белые шнурки. Да, белизна шнурков волновала пруссака больше, чем собственное здоровье. Все равно заживет, как на собаке. Немец пытался вести себя потише, чтобы не разбудить любимого русского, несмотря на собственное состояние. Гилберт подошел к раковине и подставил окровавленную руку под холодную воду. Он смыл с себя кровавые пятна, из-за которых и кожи-то видно не было, и, отряхнув руки от воды, принялся останавливать кровь, залечивать и перебинтовывать раны найденными медикаментами. Закончив свою работу, Байльшмидт стянул с себя красные подтяжки и принялся снимать футболку, чтоб его тело, наконец, почувствовало свободу. Немец услышал чьи-то голоса, доносящиеся из спальни, чего он раньше не замечал из-за озабоченности своими ранами. Один из голосов принадлежал незнакомому для Гилберта человеку. Интересно, что может делать неизвестный мужчина в глубокую ночь рядом с вашим любимым человеком? И Байльшмидт подумал точно так же. Свернув футболку в клубок, немец резко отбросил ее в сторону и ринулся к спальне. Открыв дверь с ноги, немец злобно уставился на очкастого парня, который вскочил с кровати, как только Байльшмидт ворвался в спальню. Гилберт знал его. - Снова работаешь? - прошипел немец, а его губы растягивались в безумной улыбке. - Или я вновь не так все понял, да? Гилберт медленно шел в сторону американца, пожирая его своим злым и агрессивным взглядом. Он не слушал никакие жалкие попытки объясниться - все было слишком ясно - просьбы успокоиться и отступить назад. Байльшмидт медленно шёл в сторону американца. Бежать ему было некуда. Единственный выход перекрывал немец, а окно - не лучшее решение в данной ситуации, особенно когда оно находится на высоте восьмого этажа. Джонс отступал спиной и всем своим видом показывал, что драться он не намерен. Впрочем, в чем-то он был прав. Драка с разгневанным пруссаком - существуют более безболезненные способы свести счеты с жизнью. - Пошёл нахуй отсюда! - проорал Гилберт, резко нанеся удар парню в скулу. Он быстро схватил ненавистного американца за волосы, пока тот не упал ещё от силы удара, и ударил лицом об колено. - Уебок! Как ты посмел вообще зайти ко мне в спальню, пидорас?! Только немец хотел из смазливого личика сделать сплошную гору кровавого месива благодаря железным носкам своих ботинок, как не успел из-за Брагинского. Русский успел схватить немца из-за спины и как-то оттащить, дабы предотвратить очередное убийство от рук немца. Получилось бы, если бы Гилберт не предвидел подобное и не успел достать из кармана нож. - Шлюху свою защищаешь?! - проорал альбинос, смотря вслед убегающему парню. - Сука, ты не убежишь от меня! - он вонзил нож в бедро русского, освободился от его рук да ещё и влепил пощечину. Разбираться с любимым пока времени не было, поэтому Байльшмдт бросился догонять американца, который выбежал на лестничную клетку в одних трусах. Гилберт и так бы догнал его, но повезло немного больше: споткнувшись из-за спешки по пути, Джонс свалился с лестницы и покатился прямо по лестнице, что только упростило работу пруссаку. Байльшмдт, опираясь на перила, перепрыгнул последние несколько ступенек и по приземлению нанёс удар ногой Альфреду по животу, чтобы тот не смог встать и убежать. Ступеньки и так сделали своё дело, что бедный американец и от этой боли не успел отойти, как бешеный немец безжалостно пинал своим берцами по его животу, ребрам и лицу. Сколько ненависти кипело в красных глазах, которую невозможно было остановить. На всякие попытки Джонса привстать или ответить прусс приписывал очередной пинок, сила которого росла с каждым ударом. Убежать было невозможно, особенно когда в глазах все мутно из-за плохого зрения, а альбинос под свет луны обладает идеальным зрением. Он все равно догонит и все равно переломает пару ребер - и это минимум, что может произойти. Немец пинал и по рукам американца, который хотел защитить важные органы, после чего Гилберт переключился на спину, отбивая позвоночник и поясницу, чтобы американец выгнулся, и открылся путь к животу. Байльшмидт пихнул Джонса в бок, дабы последний перевернулся на спину, сел к нему на живот и, схватив за горло, нещадно и быстро стал наносить удары костяшками по лицу. Гилберту было плевать абсолютно на все, даже на то, что сейчас могут сбежаться соседи, и начнутся проблемы. Он хотел лишь проучить один из главных объектов своей ненависти - Байльшмидт постоянно ревновал русского к этой собаке, и вот, как удачно, выдался повод набить ей морду, чтобы эта шлюха харкала и давилась собственной кровью. Немец приложил головой Джонса об пол, поднялся и вытер подошву своего ботинка об лицо американца. Да так, что всю ненависть и отвращение приложил к этому действию. С такой силой он проводил берцем по его лицу. - Мразь, - сквозь зубы прошипел немец. Он с лёгкостью перевернул избитого Альфреда на спину, грубо схватив его за волосы, потянул на себя и прошептал на ухо, присев на корточки сбоку: - Если ещё раз я увижу, что ты подошёл к нему ближе, чем на один метр - я убью тебя, - из уст Байльшмидта раздался смех. - Я убью тебя! - прошипел он громче, ударив лицом парня об пол. Гилберт выпрямился, достал телефон из заднего кармана джинсов и принялся звонить в скорую помощь, пользуясь обездвиженным телом американца как подстилкой для сидения - простудиться на холодном полу немец бы не хотел. Байльшмидт не думал убивать Джонса на данный момент, как и оставлять избитое тело здесь. О помощи и говорить нечего было. Назвав свой адрес, Гилберт поднялся, взял на руки уже бессознательное тело Альфреда и понес в сторону выхода. Шёл он не особо быстро, так как плевать немец хотел, выживет ли этот сраный бургер или умрёт от потери крови да из-за отбитых органов. Ждал он на улице под дождём совсем малый промежуток времени и передал тело приезжим санитарам. Настало время расправы непосредственно с самим изменником. Гилберт спокойно поднялся и зашёл в квартиру, закрыв за собой дверь. Увидев перед собой русского, немец ухмыльнулся и медленно двинулся в его сторону. - Снова подумал, что я умер, и успел даже замену мне найти? - Как жаль, что ты вернулся, - Брагинский отступал спиной, следя за левой рукой Байльшмидта. Гилберт лишь сильнее ухмыльнулся, показывая зубы. - Если бы у меня был пистолет - я бы застрелил вас обоих на месте. Но тебе повезло.. Русский молча наблюдал за поведением альбиноса и ждал, пока любимый супруг кинется на него с ножом, который пока ещё находился в левом кармане Гилберта - обычная стратегия, ведь крайне глупо размахивать ножом перед собственной жертвой. Способ борьбы с этим такой же простой - отступать и отбивать атаки. Против вооруженного ножом человека нападать самому - самоубийство. Иван занервничал, когда коснулся спиной стены. Все же их квартира не особо могла похвастаться своими размерами для проведения драки. Деваться было некуда. Оставалось лишь ждать. - Сегодня я заживо поджег очередную пьяную срань, - Гилберт остановился вслед за русским, - он так вопил и кричал.. Разве обычный выстрел может заменить эти ощущения? Слишком просто и скучно. - Ты поехавший. Столько драк. И каждый раз все повторяется и читается. - Да неужели? - выражение лица Гилберта стало более серьёзным. Он молча смотрел в глаза Брагинскому несколько секунд. После чего резко кинулся на него, успев в рывке достать и раскрыть нож-бабочку. - Выблядок! Как ты мог?! - кричал немец, стараясь пересилить Ивана и всадить ему нож в горло. Русский успел схватить прусса за обе руки и не позволил ему наносить удары. Хватало сил и на то, чтобы держать лезвие ножа в нескольких миллиметрах от своей шеи. Чуть оттолкнув немца от себя, Брагинский выбрался из такого зажатого положения и начал пятиться назад, чтобы с помощью подручных средств отцепить немца от себя. Только он отвернулся, чтобы посмотреть, куда идти и не напороться на что-либо, как чуть ослабил хватку из-за рассеивания внимания по Гилберту. Прусс ошибок не прощает, и резанул так не по горлу, так по груди, оставив после себя огромный порез. Байльшмидт попытался нанести удар по печени, но русский успех схватить лезвие ножа рукой. Гилберт дальше пытался протолкнуть нож к животу, и лезвие сильнее впивалось в ладонь Ивана, который все продолжал пятиться к кухне. Пруссак резко вырвал нож и попытался снова нанести удар в глотку, как получил удар тарелкой прямо об голову. Это действие позволило вывести из равновесия немца и оттолкнуть от себя пинком пинком в живот. Нападать первым было все ещё опасно. Встряхнув головой и избавившись от какой-то части осколков со своей окровавленной головы, разъярённый Гилберт вновь кинулся на Брагинского. Немец промахнулся ударом, и русский, схватив альбиноса за руку с ножом, потянул за свою спину и ударил прямо в глаз. Удары по глазам сильно выводили Гилберта из колеи, и теперь ему потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя. Правда, нож Байльшмидт сразу же швырнул куда-то в сторону, как только его рука освободилась, дабы нож не достался в руки оппоненту. Сам-то он явно успеет добежать и взять вновь, особенно с учётом раненой ноги Ивана. Гилберт бросился за своим ножом, как русский успел схватить его за плечо и прижать к стене. Брагинский обеими руками принялся душить немца, прикладывая его головой об стену. Но Гилберт прекрасно знал, что делать, оказавшись в таком положении. Он взял русского за обе руки, пнул его в раненое бедро и, потянув руки вниз, вновь стал свободным. Даже набираться кислорода времени не было, и Байлшмидт побежал за своим ножом. Правда, не много он пробежал, как сразу же получил подножку и свалился на пол. За весь прошедший день и ночь Гилберт сильно устал и растратил почти все свои силы на многочисленные избиения и драки, поэтому у него уже не было возможности быстро подняться и добежать до ножа - тело постепенно уставало. Гилберт, чуть пристав, уже видел своего возлюбленного с ножом в руках. Даже сейчас его гнев и ненависть не могли так просто взять и исчезнуть, и Байльшмидт вновь напал первым, как только смог встать. Он нанёс удар Ивану в челюсть, пнул его ногой в живот, снова ударил в голову, стараясь попасть в висок. Все бы ничего, но реакции, или же агрессия полностью затмила его разум, не хватило, чтобы увернуться от ножа. - Медлишь, - улыбнулся русский, вонзив нож немцу в живот. Гилберт замер, широко вытаращил глаза и харкнул собственной кровью. У немца подкосились ноги, и он упал прямо в объятия Брагинского. Гилберт приложил руку к ране, как только Иван достал нож, и тяжело дышал. Русский взял немца за горло, заставив его смотреть в глаза, и поцеловал в губы, отбросив нож в сторону. Гилберт все ещё не смирился со своим поражением, поэтому, разорвав поцелуй, подпрыгнул и ударил своим лбом об лоб русского. - Отъебись от меня! - рявкнул Байльшмидт, стараясь отойти подальше. Но Брагинскому и труда не составило повалить немца на кровать. Нельзя было оставлять такие раны, поэтому Иван достал очередную аптечку - с таким-то мужем везде нужно иметь аптечку. Он ведь никогда не скажет, что ему больно, а будет терпеть до последнего, никогда не позволит отвести себя к врачу, за исключением совсем уж крайних случаев, и Иван оказывал помощь любимому самостоятельно, в данный момент предварительно бегло обмотав платком свою раненую руку. - Пошёл нахуй! - рычал немец, пихнув ногой русского в предплечье. - Ты когда-нибудь запомнишь, что нужно посидеть смирно, если тебя ранили в живот? - Иван спокойно взял немца за голень и заставил Гилберта согнуть ногу в колене, после чего принялся обрабатывать и залечивать рану. - Ненавижу тебя, урод, - бурчал Байльшмидт, плюнув кровью в лицо русскому. - Я тоже тебя люблю, - Иван спокойно вытер кровь со своего лица и продолжал перебинтовывать рану. Гилберт, наконец, успокоился и молча наблюдал за работой своего любимого. Брагинский, закончив с животом, принялся забинтовывать голову. На мелкие (в данном случае, средние) порезы Иван и внимания не обращал. Гилберт и не позволит вылизывать абсолютно все шрамы на своём теле. - Так странно, что ты вновь пытаешься драться со мной, - русский намекал своими словами, что пора бы прекратить, наконец, эти бессмысленные драки, которые каждый раз заканчиваются одинаково, и эта - не исключение. - Ты полный мудак, если думаешь, что я дерусь с тобой ради победы, - Гилберт и не боялся как-то задеть русского своими оскорблениями. Они уже оба к этому привыкли. После молчания длинной в несколько секунд немец продолжил говорить и объяснять свои слова. - Ебал я в сраку эти розовые сопли. Можешь считать это скинхедской романтикой. Романтикой настоящих мужчин, - довольно ухмыльнувшись, сказал Гилберт. Пока Брагинский забинтовывал голову немца, тот сидел и детально вспоминал только что произошедшую драку. Нет, он не искал ошибок, не пытался понять, в каком месте надо было поступить по-другому, просто.. Он вспоминал этот взгляд, эти движения, эти брызги крови, борьбу, и постепенно в его штанах образовался бугорок от повторяющихся моментов в его голове. Ничто так не возбуждало немца, как хорошая драка. - Таким образом я могу видеть, как ты любишь меня, - уже тише проговорил Гилберт и посмотрел на русского, который уже закончил свою работу. Прусс уже практически перестал злиться. А может, многочисленные драки и избиения за сегодняшний день и ночь слишком сильно вывели его, что и сил на злобу не осталось. Байльшмидт взял любимого за руку и ответил на его поцелуй, правда, вскоре отстранился, краем глаза заметив порез на груди. - А ты, блять? - возмутился Гилберт и, оттолкнув русского от себя, поднялся и отправился за второй порцией бинтов и различных средств для промывания и обработки ран. Теперь настала его очередь заботиться о любимом ублюдке, и Гилберт, присев на край кровати, занялся этим. Русский свободной и относительно, если не считать простых порезов, целой рукой приобнял немца за талию и целовал его в щеку и висок. Прусс сначала негодовал от подобных действий, но в конечном итоге смирился и даже ответил на поцелуи, когда приступил к порезу на груди. Как только ему позволило положение, и он мог даже без особого присмотра перебинтовывать рану, Байльшмидт властно и сладко целовался со своим любимым, который, в свою очередь, уже двумя свободными руками расстегивал ширинку, стягивал штаны с немца и лапал его за задницу, пропустив одну руку в трусы. Наконец, прусс был свободен, и он сразу же обнял Ивана обеими руками за шею, не разрывая с ним поцелуй. С надетыми ботинками в постели было крайне неудобно заниматься сексом, поэтому Гилбрту пришлось отвлечься, чтобы расшнуровать свои берцы и снять штаны. - Боже, да у меня ляжет быстрее, чем ты ботинки свои снимешь. Почему нельзя носить нормальную обувь? - вздохнув, Иван наблюдал за немцем. - В этих тебе яйца отдавливать больнее будет, - грубо прошипел Байльшмидт, швыряя ботики в сторону двери, и те с грохотом падали. - Сука, лучше бы и дальше сосался с тобой. Так ты хотя бы молчал. Как только Гилберт избавился от своих штанов, которых ждала та же участь, что и ботинки, Брагинский схватил альбиноса за волосы и потянул на себя, вновь соприкоснувшись с разбитыми губами. Гилберт спиной и ползком добрался до подушек, после чего лег, оказавшись под телом русского. Немец обнял его обеими руками за шею и приподнял таз, чтобы с него могли стянуть трусы. Иван отстранился, смачно облизал слюной свой указательный палец и, поводив им около ануса немца, начал медленно вставлять. Гилберт тяжело вздохнул, прикрыв глаза, и даже на этом этапе из его уст доносились тихие стоны, и Байльшмидт вовсе зажмурился, сжав простыни в руках, когда ощутил в своем анальном проходе и второй палец. Как бы ни пытался немец сдерживать себя, но от резких и быстрых движений двух пальцев у него ничего не выходило. Байльшмидт пыхтел и тяжело дышал, укусив подушку, чтобы хоть как-то вести себя потише. Русский отстранился, шире раздвинул ноги немца и харкнул ему прямо на дырку несколько раз, после чего медленно стал входить. По-другому и возможности-то не было особой, так как пруссак был все еще узковатым. Гилберт сильнее зажмурился, выгнувшись на встречу члену, и обвил ногами туловище русского. Он повернулся к нему и вновь коснулся шероховатых губ своими губами. Немец тихо стонал и тяжело дышал через поцелуй, впиваясь ногтями любимому в спину. Громко стонать казалось Гилберту слишком позорным - как это столь мужественный и серьезный мужчина будет в голос стонать? Но как только Брагинский начал входить глубже и двигаться, так сразу вся мужественность и серьезность спали, и пруссак в голос застонал, закатив глаза от удовольствия. На этом русский не остановился и стал покрывать поцелуями самое слабое место на теле немца - шею. - Пидорас.. - сквозь стон прошептал альбинос, сжимая волосы любимого в руках. Вторую руку Гилберт переместил к своему члену, который был зажат между их животами, и принялся надрачивать себе в темп движениям мужа - сначала медленно, но постепенно ускоряясь. Иван крепко обнял Гилберта обеими руками, прижав к себе, и перевернулся на спину, заставив Байльшмидта оказаться сверху. Немец отстранился от лица Брагинского и стал сам быстрее двигаться, прикусив губу, чтобы вновь не закричать в голос. Он быстрее увеличивал темп своей дрочки, а второй рукой упирался в грудь русского, и сам быстрее и быстрее скакал на члене. Немец резко слез с полового органа своего любимого и встал на четвереньки сбоку него, взял ствол в руку и принялся облизывать его снизу, поднимаясь выше, к головке. Гилберт медленно облизывал ее языком, посасывал, а вскоре и вовсе взял в рот. Он двигал головой вверх-вниз, обсасывая член припухшими от поцелуев губами, и дрочил с такой же скоростью и темпом, как и себе. Прусс и сосал с большим удовольствием, и постанывал, после чего отстранялся и, собрав слюну с рта, надрачивал. Он снова взял в рот и пытался просунуть член дальше, насколько позволяло горло, облизывал и целовал любимый член. Русский держал свою руку на волосах немца, после чего туго их сжал и хотел оттащить пруссака таким образом, а тот лишь подчинился. Байлшмидт занял место Ивана, лег на живот, обняв подушку обеими руками, и уткнулся в нее лицом, пытаясь хоть так заглушить свои стоны. Он приподнял таз, чтобы можно было дотянуться до своего члена, и продолжил быстро дрочить с тяжелыми вздохами, взяв подушку в зубы. Гилберт ощущал, как его ягодицы находились в руках мужа, и только сильнее оттопыривал зад ему на встречу. Иван видел, что задница немца уже начинала краснеть, и на ней образовывались светлые следы от рук. Но пруссу это только нравилось, и он уже в голос стонал. Брагинский, почувствовав, что скоро кончит, резко вытащил и в таком же быстром темпе дрочил себе, кончая на жопу Гилберта, и последнему это явно нравилось. Прусс из-за предплечья наблюдал за действиями русского и тяжело дышал от удовольствия. Правда, он еще не закончил.. И Иван лег на бок рядом с немцем, который в свою очередь прижался спиной к животу русского, и позволил ему надрачивать себе. Гилберт пытался как-то обнять любимого за шею и сладко целоваться с ним, постанывая, второй рукой все сильнее сжимал простыни. И наконец кончил с протяжным и тихим стоном. Байльшмидт просто лежал, прикрыв глаза, и чуть ли не расплывался от полученного оргазма. Ему было так хорошо, что даже прежняя боль от ран приносила ему удовольствие. По всему телу шел такой кайф. Гилберт молча лежал, взяв Брагинского за руку, и крепко сжимал его ладонь, пропуская свои пальцы меж его. Но вскоре он почувствовал, как русский встает с кровати, и повернулся, дабы проследить, как он надевает свои серые спортивные штаны, накидывает на себя шарф и идет на балкон. Байлшмидт не мог отказаться от возможности побыть со своим возлюбленным в столь романтичной обстановке - старый балкон да фон ночного города с такими же убогими домами и постройками. Немец поднялся с кровати, обмотал полотенце вокруг бедер и вышел на балкон, где Иван своевременно достал пачку сигарет и закурил. Гилберт закатил глаза, мол, сколько это может продолжаться, сколько можно пыхтеть без конца, и резко попытался отобрать сигареты да выкинуть их к чертям. Но русский успел завести свою руку за спину и поднять над головой так, что Гилберт даже в прыжке не мог дотянуться, после в очередной раз сделал затяжку и дыхнул дымом прямо немцу в лицо. Прусс сразу же закашлялся и отступил, размахивая рукой перед собой, чтобы избавиться от противного запаха. Он отступил на другой конец балкона и оперся на него руками, смотря вниз. Гилберт все обдумывал сегодняшнюю ночь и не понимал, как ему теперь относиться и доверять своей любви.. Да, было видно, что все у них идет так же, он видел и чувствовал эту любовь, но.. А если он действительно умрет в очередной драке? Так быстро найдется замена.. - Знаешь, я ведь не хотел с ним спать, - встряхивая пепел, сказал русский. - И еще, если ты думаешь, что тебя не слышно по ночам - ты слишком наивен. Твои шарканья ботинками и мертвого разбудят, - Брагинский хотел намекнуть своими словами, что исключительно благодаря нему американец остался в комнате до прихода немца. - Тогда зачем все это?.. - удивленно спросил Гилберт, обернувшись. - Чтобы почувствовать, как ты любишь меня. - Нож, приставленный к горлу - лучшее проявление любви. - А как же. Наравне с ножом, воткнутым в живот. Настоящая мужская романтика, - усмехнулся русский, после чего продолжил. - На самом деле меня настолько сильно заебал этот бургер, что я не знал, как отвязаться от него. Я говорил, что у меня есть крайне ревнивый парень - ему абсолютно все равно. Ну, я решил вас познакомить в таком случае. - Ну ты и ублюдок.. - Байльшмидт так сильно засмеялся, что аж вновь разболелась рана в животе, и он согнулся, приложив руку к ранению. - Ты не боялся, что я мог просто убить тебя в гневе? - Ты бы этого не сделал, - уверенно произнес Иван, встряхивая пепел. - Кричал бы, ненавидел, бил, может, избил бы даже, если бы звезды сошлись, но убивать - нет. - Потому что я люблю тебя, говна ты кусок, - пробурчал Гилберт, схватил русского за шарф и потянул к себе, чтобы тот наклонился для поцелуя. Гилберт страстно впился в губы Ивана и сразу же нагло углубил поцелуй, проникая языком в рот любимого. Он сильнее сжимал шарф в своей руке и грубее действовал от ощущений, как тушится сигарета на его предплечье, образуя ожог. Но сегодня вновь не получится почувствовать губы друг друга на фоне луны, так как раздались яростные стуки по входной двери, что даже здесь их было слышно. - Сегодня твоя очередь разбираться, - широко улыбнувшись, ткнул пальцем в грудь Ивана немец, после чего быстро вышел с балкона, снял с себя полотенце и швырнул его куда подальше. Брагинский тяжело вздохнул, провожая взглядом голую задницу Гилберта, бросил окурок в пепельницу и морально готовился к разборкам с разгневанными соседями.