ни на что не влияет.

Они никогда не ориентировались на баночки с разноцветной жидкостью внутри. Той самой жидкостью, которую выводили из крови еще новорожденных младенцев, чтобы отдать ее их родителям, но уже закрытую в хрупкую колбу из тонкого стекла. Уронишь — убьёшь. Душа это была, не душа, какая по сути разница? Главное заключалось в том, что в небольшой бутылочке действительно устало томилась на дне неизвестная субстанция, в ожидании кого-то с флаконом точно такой же формы. Каким образом флакон во время жизни хозяина менял форму, никто не знал, и больше не пытался понять — так просто было всегда. Тем не менее, два человека с одинаковыми флаконами сугубо по-детски звались родственными душами. Благодаря этому его работа всегда была немного проще. Всего-то — разбить стеклянную игрушку. Как будто кто-то бы стал выяснять, само оно произошло или нет. Конечно, пытались. Конечно, в итоге это оставалось очередным несчастным случаем или нераскрытым преступлением. В большинстве случаев такие колбы давали таким как Майкл Брайс на хранение, чтобы такие как Дариус Кинкейд не выбирали именно этот способ устранения объекта. Но он бы и так не выбрал. Слишком скучно. У Сони стекляшка была круглой. Он иногда проводил по ней пальцами, вертел ее в руках, целовал, держал бережно и мягко. Но это ничего не меняло. Его флакон так же оставался правильной цилиндрической формы. Дариус прищулся. Светлый, словно желающий того, чтобы его пожалели, засранец полулежал на заднем сидении автомобиля. И глухо стенал. Поразительно, но даже во сне он умудрялся одновременно раздражать и умилять. Кинкейд привстал на полусогнутых ногах и, чертыхнувшись, наклонился над ним. Майкл слабо выдохнул и попытался повернуться на бок. Тесно. Неудобно. Конечно же не вышло! Зато стало видно сверкающий прозрачный флакон, в спешке закинутый во внутренний карман пиджака и грозивший самому себе выпасть. Дариус поморщился. Педантичность Интерпола, давшая сбой, слегка удивляла. Нет, его отнюдь не интересовала форма или содержимое этого самого флакона. Совсем. Он уверял себя в этом, протянув ладонь к пиджаку Брайса. Кинкейд пытался заставить себя думать, что это просто любопытство, растерянно ощупывая флакончик непослушными пальцами. Он пытался задуматься о чем-то другом, но не получалось. Пытался. Но дыхание перехватило в тот момент, когда ярко-красная жидкость закрутилась в стеклянной цилиндрической колбе огненным вихрем, стоило ему коснуться стекла. Плечи предательски дрогнули. Блядский мазафака. Конечно, по сути это ничего не меняет. Каким бы не был флакон, Брайсу об этом знать не обязательно. Они были предельно разными, начиная от профессии, заканчивая характерами — сдержанный и взрывной. Один предполагает, второй делает. И последнее, что мог предположить Дариус — одинаковые флаконы. Дай боже, он ожидал того, что с ним будет связана какая-нибудь голландская красотка или головорез, за которым тянется кровавый след. Или, чем уж судьба не шутила, провинциальный фермер, разводивший кроликов. Но уж никак не бывший агент Интерпола, Майкл Брайс, растянувшийся практически под ним и беззаботно спящий. Знает, мазафака, что в надежных руках. Губы Кинкейда тронула легкая улыбка. Раньше, когда агент какой-то там защиты, получил пару ударов током, Кинкейду было страшно. Просто страшно, что он облажался, и не успел вернуть долг, в который влип. Профессиональная этика, не более. Когда ради него кинулись под пули, захлестнул ледяной ужас. Может, уже тогда Брайс знал, может, предполагал, может — нет. И это опять-таки ничего не меняло. Просто чувство глубокой и безнадежной нежности, так несовместимой с его работой, захлестнуло его с головой. Не только, разумеется, нежности. Неконтролируемой агрессии, ревности, тупоголовой растерянности, отвратительной привязанности. И с этим оказалось вполне возможно справиться. Наверное. Он опустил флакон в чужой карман, провел пальцами по щеке Майкла и ухмыльнулся. Следующей ночью в ближайшем баре он предлагает Брайсу станцевать. Но следующей ночью, это следующей ночью, ведь так?