Напряжение

      Элайджа медленно, но верно сходит с ума. Уже лет триста. Не меньше. Его бессмертное сердце колотится болезненно, с ржавым скрипом, сжимаясь и разжимаясь. Оно отчаянно пытается разорвать крепкий каркас ребер, сковавший его. Ощущение, что вместо крови у него по организму бурлит отвар кипящей вербены, доставляя своему хозяину адскую боль.       Старшему Майклсону дышать трудно. Он словно дышит ядовитым смогом, жадно вдыхает его вместо кислорода, опаляя легкие, выжигая их точно так же, как пытается выжечь свои чувства. Свои безумные, похожие на психическое расстройство чувства.       Элайджа смеется. Его смех напоминает истерику. Только никто не слышит этого. Не замечает, что творится в израненной душе первородного вампира, древнего бессмертного создания, повидавшего за свою жизнь практически все. На его глазах подобно карточному домику рушились империи, порой он сам принимал участие в переворотах и кровавых войнах. Столетия сменяли друг друга, как солнце сменяет луну. Казалось, что никто и ничего не сможет сломать его железный стержень, выдержку и выпить все терпение, которого у него было в избытке. Но все это лишь казалось.       Элайджа судорожно вдыхает, его пальцы трясутся, ослабляя туго завязанный галстук. Он наливает виски в стакан и жадно осушает его, обжигает горло и желудок. Даже не морщится. Привык. Первородный подходит к горящему камину и пытается понять, когда именно это началось, когда самообладание пало, а вместе с ним пали все принципы и моральные устои.       Элайджа Майклсон пал, сдавшись в плен ясным глазам младшего брата.       Он помнит лишь то, что всегда был рядом с ним, и дело вовсе не в клятве. Это лишь жалкое оправдание, почему он все еще здесь, почему жадно вслушивается в каждое слово, выполняет любой приказ и почти не смеет перечить. Только почти. Ведь то, что еще уцелело от разума, отчаянно кричит и бьет тревогу, приказывает бежать. Бежать как можно дальше отсюда на другой конец света в самую маленькую страну и непримечательный город, поселиться где-нибудь в лесу на отшибе в крошечном домике и доживать в нем вечность, сгорая.       Элайджа лишь устало трет переносицу. Он найдет его. Всегда находил. От этого не убежать и не спрятаться. Он пытался, пытался даже вырвать сердце младшему брату, чтобы не мучиться, зажить спокойно и счастливо…не смог. Стоило только взглянуть в эти омуты, чтобы волна дрожи, похожая на электрический разряд прошла сквозь его бессмертное тело.       Элайджа задается вопросом, почему? Удивляется, что еще может контролировать свое тело, скрывает свою нездоровую привязанность за каменным лицом, чтобы ни один мускул не выдал его. Он уверен, что со стороны это выглядит смешно и, что тот все давно уже понял, что ему это кажется забавным и доставляет адское удовольствие, наблюдать за душевными терзаниями старшего брата.       Ему хочется воткнуть себе кинжал, в рвано бьющееся сердце, и залечь в гроб на ближайшую тысячу лет. Не меньше. Лишь бы прекратилось это безумие. Лишь бы не видеть эти глаза и не слышать этот бархатный властный голос. О да. Он полностью в его власти и стоит признаться уже самому себе, что это доставляет странное дикое удовольствие.       Элайджа никогда не считал себя мазохистом. Он разминает уставшие плечи, слышит, как хрустят древние кости, готовые вот-вот сломаться. Первородный садится в кожаное кресло и вытягивает ноги вперед. Его вампирский слух улавливает шорохи наверху, а после шаги. Ступенька. Еще. Совсем близко. Стоит за спиной и задумчиво смотрит на него, не мигая. — Элайджа, — никто и никогда не произносил его имя так, как произносит он, растягивая вторую гласную, смакуя ее языком и пробуя на вкус. — Никлаус, — его голос не дрожит и не выдает волнение, накрывшее с ног до головы, — что-то случилось?       Клаус молчит. В комнате гробовая тишина. Элайджа молится, чтобы тот не услышал, как бьется его сердце. Слишком быстро и сильно. Кажется, что его стук эхом раздается по комнате, оглушает.       Элайджа вздрагивает, когда сильные руки касаются его плеч, сжимают их в попытке сломать. Рваный стон слетает с его губ прежде, чем он успевает взять над собой контроль. — Ты выглядишь уставшим, — мягко, но задумчиво произносит Ник, не обращая внимания на реакцию старшего брата, — в последнее время с тобой что-то не то.       В последнее время? Мысленно воет Элайджа. Он вернее хотел сказать в последние лет триста-четыреста? Старший из Майклсонов сжимает подлокотники, впиваясь ногтями в мягкую упругую кожу темно-бардового цвета. — Не хочешь ни с чем со мной поделиться? — его дыхание обжигает кожу возле уха, та покрывается болезненными волдырями. Элайджа собирает всю волю в кулак, вернее то, что осталось. — Нет, — сухо произносит он, скидывая руки брата со своих плеч.       Взгляд у Клауса насмешливый и пронзительный. Элайджа чувствует это затылком. Сглатывает слюну и прикрывает глаза. Он устал и ему хочется отдохнуть, побыть в тишине и одиночестве наедине со своими демонами, сладко нашептывающими ему на ухо его самые грязные желания. Но у его персонального демона на него свои планы и методы заботы. — Тебе нужно снять напряжение.       Элайджа готов поклясться, что у Клауса улыбка, как у самого дьявола, а голос как у палача выносящего приговор. И конечно, Клаус имеет в виду совсем не то, что отчетливо рисует воспаленный разум старшего брата.       Элайджа закрывает глаза и расслабляется, выпадая из реальности окончательно, пока младший брат заботливо разминает его затекшие и уставшие плечи. Он старается держаться из последних сил, но опьянение от прикосновений рушит непробиваемую броню. Древний сосредотачивается на своих ощущениях и представляет, как пальцы брата скользят не по плечам, а по подкаченному животу все ниже и ниже…как они расстегивают ремень и проникают под ткань дорогих брюк. Элайджа сильнее сжимает подлокотники, продолжая вырисовывать в своей голове образы, он приоткрывает губы, еле сдерживая сладкий стон. В его фантазии рука брата движется вверх и вниз, резко и быстро. Древний вжимается в спинку кресла, волна дрожи проходит по его телу. Клаус сильнее надавливает на плечи, даже не подозревая, что сейчас творится в сознании старшего брата.       С губ Элайджи почти слетает запретное имя, он чувствует облегчение и липкость в самом неожиданном месте. Он растерянно моргает несколько секунд, возвращаясь в реальность. Осознание приходит слишком медленно, но ударяет под дых. Элайджа мысленно стонет. До него доходит произошедшее. Ему остается лишь молиться, чтобы Клаус ничего не заметил. — Быстро ты.       Элайджа моргает удивленно и вовсе не дышит, не шевелится, боится. — Что? — растерянно произносит старший брат, готовый поклясться, что голос его звучит безжизненно и как-то обреченно. — Говорю — напряжение ушло? — Клаус явно намекает на массаж и хлопает брата по плечу.       Элайджа снова ничего не понимает и окончательно сходит с ума. Реальность издевается над ним, да что там реальность, собственный рассудок ведет с ним злую игру. — Не стоило, — снова сухо бросает первородный и поднимается с кресла. Он даже не смотрит на брата и быстро покидает комнату под насмешливым взглядом.       Клаус улыбается широко и наливает в стакан виски, оставаясь довольным результатом. Бедный Элайджа, даже не подозревает о том, что заботливый брат слегка влез в его разум и немного там похозяйничал.