Он

21. Он – это ночной стук колес о звонкий будто наполированный металл. Долгий, равномерный, убаюкивающий. Заволакивающий каждого пассажира и увозящий сначала в сон, а затем далеко от родного города. По ощущениям это всегда напоминало мне предновогоднюю суматоху. Достаточно того, что, проведя ночь в вагоне, наутро человек просыпается в новой плоскости, встретив что-то чужое на своем пути. И как по иронии судьбы вспоминается песня из старого, но незабытого фильма, встречающего с человеком каждый год. 22. Он – это двухлетние воспоминания, еще день назад мельтешащие в голове, а теперь проникающие сквозь синеву зрачков. Трудно сказать, какое я имею теперь отношение к тому, что вижу. Тогда для меня эти места были новыми, я пыталась насмотреться на каждый узор вековых памятников истории. Теперь я, скорее, вернулась в город, жителям которого завидовала и завидую до сих пор. Знаю, что они вряд ли засматриваются на высоту Исаакия, вряд ли бывали больше одного раза в петергофских садах, вряд ли останавливаются на мостах Невского, пока спешат по своим ежедневным делам. Думаю, и я не стала бы, будь у меня эти ежедневные дела. Впрочем, я и схожу с ума не от видов и красот, а от души этой точки на карте. 23. Он – это флаг с синим косым крестом, пафосно развевающийся над Адмиралтейством. Это напоминание о величии некогда существовавшей морской империи, о тотальном погружении ее народа в веру и мифологию. Это напоминание о гордых парадах кораблей на воде, перекатывающихся по неспокойным пенящимся волнам Невы будто по белым костям. Как бы грустно это ни звучало, этот праздник не выглядит неуместным. Затонувшие веками, десятилетиями назад уже не выглянут из-под иссиня-черной воды, чтобы присоединиться, им и не нужно. Это нужно живым. Он – это триколор, память о котором в истории страны хранит разные оттенки человеческого отношения. Тем не менее, это его возвышение над Стрельной выглядит некоторой насмешкой судьбы над текущей ситуацией. История, как и все другое, циклична и всегда стремится догнать свой хвост, особенно после великих потрясений. Трудно предугадать мое отношение к этому трехцветному флагу, потому что его нельзя не смешать с чем-то еще попутным: с политикой, катастрофами и чрезвычайной гордостью. Он – это нескромный семицветный флаг, втоптанный в мелкую кирпичную крошку Марсова поля. Флаг, который никогда не будет подсвечен семью прожекторами на стенах здания Конституционного суда. Флаг, который будут нести беспокойные миллениалы, не боясь заоблачных штрафов, косых взглядов и ударов в спину. Тихо и покорно в своей душе его несут уже сотни тысяч людей всех возрастов, но достаточно лишь кратковременного приезда юной особы, еженедельно меняющей цвет волос, чтобы радуга вырвалась из их сердец. 24. Он – это кладбище в самом сердце воды. Вера – материя слишком сложная, чтобы понять ее наскоком, для этого не хватает скромности моих прожитых лет. И я не знаю, что три века назад толкнуло людей соорудить в центре города императорский некрополь, но они явно не собирались делать его достоянием населения. Но, думаю, отчетливо понимаю, что толкает ежедневно все новых и новых туристов заходить в собор Петра и Павла. Это желание прикоснуться к истории династии и семей, желание ощутить волнение духа рядом с некогда поистине великими людьми. Конечно, это преувеличение – утверждать, что такие чувства движут любым, перешагнувшим ворота крепости. Но я хочу надеяться, что большей частью. Он – это забытое кладбище бастионов. История погибших в промозглых камерах политических тюрьм не становится менее значимой. Вероятно, их история, у каждого своя личная, важнее многих императорских, прописанных в учебниках для юного поколения. 25. Он – это золото домов, в которых нельзя жить. Не знаю, давила ли на них эта роскошь тогда, но, несомненно, давит на меня сейчас. Родившись и прожив в золотых покоях, невозможно привыкнуть к простой комнатке петербуржского студента, приехавшего из провинции. Как и наоборот. 26. Он – это многолетняя пристань на берегу Финского залива. Пристань моряков, путешественников и просто искателей. Это дома девятнадцатого века в странном соседстве со сталинскими коммуналками и современным новостроем. Это противоречия: холодная небольшая набережная и теплый летний сад; морской собор как сердце площади и знаменитые адмиралы, ютящиеся по углам; полностью безлюдные районы в пятистах метрах от наводненного центра. 27. Он – это история тысяч, запрятанная в тесном коридоре коммуналки Фонтанного дома. Это каждодневные слезы по убитым уверенной пулей у обшарпанной стены. Это каждодневный страх за любое слово, слетевшее с губ. Она привыкла жить в больших парадных домах, но ее пытались спрятать от людей в душной комнате коммунальной квартиры. За ней следили, постоянно вглядываясь в ночной свет деревянного окна и проверяя, не наложила ли она на себя руки. Та сама «монахиня» больше не писала стихотворений о политике, так ее гложащей, она просто их не записывала. И не могла молчать, передавая пропитанные горечью строчки «Реквиема» из уст в уста. 28. Он – это бесконечный пафос кисти, летающей над холстом. То, что называется настоящей живописью, суждено понимать совсем немногим, и уж точно не мне. И, возвращаясь в Михайловский дворец, в голове стояла лишь одна картина, врезавшаяся под кору головного мозга. Под кистью Серова худощавая и угловатая Ида, никогда не смущавшаяся своей неверной красоты, находящейся на грани чувств, томно смотрит из-за плеча уже второй век. Ей не занимать любви к многочисленным скандалам, крутившимся вокруг нее, ей не занимать той плавности движений, которыми она умело скрывала особенности фигуры. Своеобразный манифест художника однажды станет и моим. 29. Он – это зверек, загнанный в угол дождем. Еще один бесконечно наводненный город на карте мира, где говорить о погоде уже не просто привычка, а стиль жизни. Люди здесь не прячутся от дождя и не стесняются своих немного странных непромокаемых одежд и обуви. Зонт лежит в каждой сумочке, в каждом рюкзаке, болтается рядом с клатчем или висит на ручке самоката. Даже стоя под холодным питерским летним дождем, промокая насквозь, невозможно простудиться. Однако животные, рыбы, птицы, мирно живущие на Петроградской стороне, предпочитают такое редкое здесь солнце. И как только теплые лучи касаются стеклянных, бетонных, железных ограждений, просыпаются даже те, кто не спит обычно ночью. 30. Он – это ночной стук колес о звонкий металл, уносящий в до боли известную малую родину. Ощущения не похожи на грусть или сожаление. Скорее, это благодарность.

Он – это город моего сердца. И, быть может, твоего тоже?