Белорусский колорит

      Людвиг Байльшмидт остановился у двери и перевел дыхание. Все-таки непривычно подниматься на шестой этаж пешком, да еще и петляя по таким пролетам. Германия в отличной физической форме, но лифт бы не помешал.       А впрочем, какая разница.       Мужчина осмотрелся. Подъезд не сильно изменился с тех пор, как он тут был в последний раз. Чистый и ухоженный, со свежей синей краской на стене. И эта дверь с мягкой обивкой коричневого цвета. Такая старая и такая крепкая.       Германия всегда приходил в эту квартиру с долей опаски. Черт его знает, почему. Казалось бы давно пора ко всему привыкнуть, но Людвиг все так же переживал о том, что на сей раз его точно выставят, не пустят за порог и пошлют в пешее эротическое. Однако за все то время, что он сюда наведывался, посылали его лишь два раза. В первые два раза. Тогда хозяин квартиры смотрел на него волком, рычал и потирал шрамы на бледной коже. Тогда еще совсем свежие шрамы, за которые Байльшмидту было очень стыдно. Ведь это именно он их оставил.       На третий раз его впустили, но не дальше прихожей. Потребовалось время, чтобы его угостили чаем и жаренным картофелем.       На самом деле Николай Арловский, он же Беларусь, был очень гостеприимной страной. Однако были те, кого он не сильно жаловал. Он мог пригласить их в дом и даже сытно накормить, но он бы точно не стал с ними любезничать. Даже улыбки его добивался далеко не каждый. Людвиг до сих пор не знал, является ли он сам желанным гостем, но его еще не прогоняли с тех пор, как ему дозволено было входить в эту квартиру.       Выдохнув, Германия постучался. Тут был дверной звонок, совсем новый, но он привык стучаться всякий раз, когда приходил. Как раз было удобное местечко рядом с глазком, место без мягкой обивки.       Дверь открыли спустя секунд десять. Щелкнул дверной замок, и вот перед гостем предстал хозяин квартиры, Николай Арловский.       — Ты…       Он просто констатировал факт с привычным холодом в голосе.       — Я, — зачем-то кивнул Германия.       Он окинул Николая внимательным взглядом. Да, Беларусь все такой же простой, холодный, потрясающе красивый и обманчиво юный на вид. Байльшмидт сглотнул. Он не верил в то, что можно привыкнуть к Арловскому, к тому, какой он. Нельзя привыкнуть к этой внешности, к его характеру. Его действия невозможно предугадать. Порой кажется, что он и сам не знает, что выкинет в следующий миг. Он может ударить, может предложить попить чаю, может начать говорить о делах, может поцеловать, может ударить ножом в бок. И все это в равной степени.       Беларусь окинул Германию ответным взглядом, а потом хмыкнул и ушел вглубь квартиры, ничего не сказав. Людвиг кивнул сам себе. Его не прогоняют. Это определенно хорошо.       Закрыв за собой дверь, он снял куртку и повесил ее на вешалку, а после стянул с ног ботинки. Николай терпеть не мог, когда кто-то ходил в его доме в ботинках, об этом Байльшмидт хорошо помнил. А еще он помнил, где стоят тапочки. У Арловского размер ноги значительно меньше, но домашних тапочек большого размера немало. Есть тапки для брата России, для брата Украины и еще кого-то из родни, а есть и для Людвига. Россия об этом знает. Он вообще хорошо осведомлен о жизни младшего брата и явно не сильно рад тому, что Германия наведывается к Николаю. Впрочем, думает Людвиг, вряд ли бы он был рад хоть кому-то, тут уж явный комплекс старшего брата. Тем более что Германия однажды уже очень сильно обидел Беларусь, и за это Россия заставил Людвига давиться собственной кровью. Было дело.       Обувшись в тапки, Людвиг пошел в гостиную. Он хорошо помнил, где тут что, и понимал, что Арловский направился в эту комнату. Квартира была небольшая, но удобная и уютная. В гостиной стояла обычная, старая, но ухоженная мебель, сохранившаяся с советских времен, мягкая мебель темно-коричневого цвета, телевизор, который вообще непонятно зачем тут нужен, ибо Николай никогда его не включал, крупный советский радиоприемник, вряд ли рабочий, и музыкальный центр, стоявший на этом самом радиоприемнике. Помимо прочего на полках стояли какие-то сувениры, фотографии в рамках, причудливые статуэтки, а также красивые вещи из дерева искусной ручной работы. К примеру, крупная расписная шкатулка, в которой Беларусь хранил старые фотографии, была подарком от Ивана. Он ее сам лично смастерил. Об этом Германия узнал от Арловского в свой предыдущий визит. Беларусь отчего-то был очень мил, настолько мил, насколько он только может быть, и рассказывал ему о том, как они с братом ездили в Пензу, или как там этот город назывался. Людвиг слушал его тогда с придыханием.       На сей раз хозяин квартиры молча уселся на кресло и сделал вид, что ему безумно интересна газета. А Германия лишь огляделся. В этой гостиной все было настолько откровенно советским, что Байльшмидт порой неловко себя чувствовал.       — Чем занят?       Беларусь поднял взгляд. Его синие глаза, как обычно холодные подобно арктическим льдам, смотрели с недовольством. Он не ответил, но сделал громче музыкальный центр, потянувшись к нему рукой. Из колонок зазвучала знакомая Людвигу песня.       “... не беда, что холода. Если ты полюбишь север, не разлюбишь никогда!”       Германия нахмурился, думая над тем, стоит ли искать смысл в том, что звучит именно эта песня, а исполнители распевали припев:       “Мы поедем, мы помчимся, на оленях утром ранним, и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю”       Николай снова уставился в газету, а Байльшмидт снова огляделся.       Вот он, белорусский колорит во всей своей красе. По крайней мере для Германии Беларусь всегда был самой советской из республик СССР. Не Россия, и уж тем более не Украина. И ему всегда казалось это чем-то особенным и значимым. Возможно, именно это однажды помогло ему осознать, насколько сильно он не может без этого опасного, но доброго сердцем парня, который всегда себе на уме. Осознать то, что люди называли любовью.       “Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним, ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю”       — Николай? Коля?       В переднем кармане Людвига лежал билет на самолет до Берлина. Билет на вечер. Не потому, что он хотел улететь сегодня же, это привычка. Он всегда ожидал, что Беларусь его выгонит. Опять же, от Арловского можно было ожидать чего угодно. И если тот так сильно не в духе, лучше воспользоваться билетом и не доводить до греха. Людвиг не боится, что Николай устроит драку. Людвиг боится лишь того, что Беларусь потребует никогда больше к нему не приходить.       Беларусь поджал губы.       — Ты меня иногда так бесишь.       Однажды Николай уже говорил ему это. Со зла ли, или просто к слову, и отчего это вообще сказано, Людвиг не понял и в прошлый раз. Он тупо осмотрел парня с ног до головы, подмечая, что на нем спортивные штаны “Адидас”, обычная майка черного цвета и накинутая на плечи клетчатая рубашка. Ноги были босыми. У Николая бледная кожа, а на ногах просто куча родимых пятен, Германия помнил едва ли ни расположение каждой из них.       — Ты не в настроении?       А еще Арловский любит кусаться. Ему отчего-то очень нравилось кусать Людвига за внутреннюю часть ладони, в то самое мягкое место. Кусать не очень сильно, но ощутимо. Германия не понимал этой тяги, но всегда сам подставлял ладони чуть что. Должно быть, он болен. Или больны они оба. В любом случае они оба были зависимы от этих странных отношений, просто каждый по-своему.       — Дошло-таки…       Беларусь демонстративно отложил газету на низкий журнальный столик, а после скинул с плеч рубашку и зачем-то швырнул ее в Байльшмидта.       — Что ты…       Договорить Германия не успел. Арловский шикнул на него.       — Заткнись и иди за мной.       Он обернулся и зашагал в сторону, надо полагать, ванной. Людвиг решительно ничего не понимал, но он все же положил рубашку на спинку кресла и направился следом за парнем. С ним вообще нельзя иначе. Либо слепо следуешь за ним, либо он просто пошлет тебя. Сложный характер, на который Беларусь имеет право.       Они достигли ванной. Николай деловито включил воду, а после принялся ее настраивать. Байльшмидт молча смотрел. Неужели Арловскому приспичило принять душ?       Подумать дальше он не успел, потому как к его огромной неожиданности Беларусь направил на него душевую лейку, включив воду на полную мощность. Он даже удивиться не успел, первым делом почему-то отметив, что билет в переднем кармане пиджака точно промок.       — Какого черта?!       Николай как-то мстительно усмехнулся.       — Терпеть не могу твои прилизанные волосы.       Вода била прямо в лицо и капала на пол. Определенно Арловский не был намерен сам останавливаться, а потому Людвиг сорвался с места.       — Прекрати!       Он схватил парня за плечи, но тот изворотливо вырвался и вновь направил на него лейку. Напрочь забыв о промокшем пиджаке, Германия буквально отшвырнул Арловского назад. Тот не упал лишь чудом, но зато сам переступил через бортик и оказался уже в ванне. Теперь хотя бы вода лилась не на пол.       Они едва не подрались по-настоящему, пытаясь бороться за чертову лейку. Германия оказался сильнее. Он смог вжать Николая в угол, а после протянуть руку и закрыть кран.       Ситуация была странной. Хотя если дело касается Беларуси, это уже нормально. Мокрый и злой Людвиг хотел было поднять голос и донести до Николая, что он думает о его тупых и несмешных выходках, как вдруг Беларусь совершенно искренне засмеялся.       Германия замер. Арловский даже улыбался редко, не говоря уже о смехе, таком настоящем, почти детском. Сердце екнуло и тут же оттаяло. Германия забыл, что хотел разозлиться. Да черт возьми, такому Николаю можно было простить что угодно. Абсолютно.       — И что это было? — не без труда выдавил Людвиг.       Он не рад был испортить такой чудный миг вопросом, но его съедало любопытство.       Николай хмыкнул. Он был так прекрасен вот таким — мокрым, улыбчивым, таким домашним.       — А ты рожу свою видел? Похож на нашкодившего щенка.       На сей раз улыбнулся Германия.       — Ты странный.       — Не страннее тебя.       Они стояли близко друг к другу, соприкасаясь телами и опаляя кожу быстрым дыханием. Людвигу стало легко, словно с души упал тяжелый камень. Наверное, он как раз и нуждался вот в такой встряске. Приблизившись, он практически целомудренно коснулся губами чужого подбородка. Арловский не всегда холодный, порой от него веет таким жаром, что кажется еще чуть-чуть, и тебя просто расплавит. Арловский так прекрасен даже в этом непостоянстве.       Беларусь хмыкнул, а сразу после резко вцепился в волосы Байльшмидта, в его уже окончательно испорченную укладку, и, прижавшись сильнее, впился в его губы властным поцелуем.       Германия поспешил ответить, скользнув рукой по тонкой талии, касаясь подушечками пальцев бледной кожи, на которой остались уже неглубокие, но все же шрамы. Ему всегда нравилось это тело. Даже в те годы, когда он терзал его, оставляя шрамы, Людвиг понимал, насколько оно ему нравится. Насколько нравится сам Беларусь.       Разорвав поцелуй, он коснулся губами мокрой скулы, наслаждаясь запахом Николая, а потом скользнул ниже, к уху. Ему нравилось проводить кончиком языка по ушной раковине, нравилось слегка прикусывать ее, и, судя по стонам Арловского, его это тоже вполне устраивало.       Николай сжал его волосы сильнее, а Байльшмидт, восприняв это как знак, скользнул еще ниже, к шее. Кадык Арловского дернулся, а у Людвига екнуло сердце.       — Я хочу тебя…       И это было чистой правдой. Беларусь отстранил его от себя и посмотрел в глаза каким-то неопределенным взглядом.       — Ты похож на мокрую крысу.       Фраза была ни разу не романтичной, даже отдаленно, но синие глаза Николая говорили о большем. Они говорили о том, что желание взаимно, что он тоже хочет его.       — Я говорил, что люблю тебя?       — Да пошел ты…       Николай вновь вовлек его в поцелуй, теперь уже не резкий и кусачий, а глубокий и страстный. И это говорило, опять же, побольше, чем могли бы сказать слова.       Германия даже не осознал, как они снова добрались до гостиной. И почему именно туда, а не в спальню? Из колонок музыкального центра все так же звучала песня:       “Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю”       Людвиг оторвался от губ Николая и посмотрел почему-то опять на его кадык.       — Эта песня такая длинная?       — Она на повторе.       Короткий ответ, после которого Арловский отстраняется от Людвига. В его глазах был откровенный вызов, и это нравилось Германии. Он чуть отошел, давая передышку, а Байльшмидт поспешил избавиться от промокшего пиджака. В тот миг, когда он сорвал с шеи галстук, Николай прикусил губу и коснулся руками резинки на спортивных штанах. Германия аж облизнулся в предвкушении.       Он избавился от рубашки, а Беларусь чуть стянул штаны, демонстрируя свое возбужденное естество. Едва Людвиг приблизился к нему, как Арловский надавил на его плечо. Германия хорошо знал, чего от него хотят. Он и сам этого хотел.       Присев на колени, он тут же обхватил ладонью возбужденный член у основания, а после коснулся языком уретры, не желая тянуть время. Стоит отметить — Людвиг всегда любил оральные ласки. А еще ему всегда нравилось отсасывать именно Николаю. Было в этом что-то совершенно особенное.       Беларусь запустил ладонь в его светлые волосы.       — Ты с растрепанными волосами очень даже ничего.       Сказав это, он протянул вторую руку к подбородку Байльшмидта, довольно грубо вводя большой палец ему в рот. Это был намек, которого нельзя не понять. Облизав палец, Германия усмехнулся, как никогда не усмехнулся бы в присутствии кого-то постороннего. Их желания всегда совпадали во всем, в том числе и в этом.       Людвиг обхватил губами член, медленно вводя его в рот и лаская языком. Взгляд уткнулся в светлые паховые волосы, которые на более дальнем расстоянии казались едва ли не бесцветными. Байльшмидт начал двигать головой, откровенно дурея от ощущения крепкого члена во рту. Он коснулся свободной рукой подтянувшихся яичек, а после завел руку за спину Николаю, стягивая с него штаны и обхватывая крепкую, такую потрясающе округлую ягодицу. Он как обычно потерял счет времени, старательно отсасывая, стараясь взять как можно глубже. Однако Арловскому это вскоре надоело.       Он сжал волосы Германии, заставляя его отстраниться. Тот не стал удивляться, нечему уже удивляться. Даже когда его отпихнули назад, Людвиг повалился спиной на мягкий махровый коврик и посмотрел на Николая в трепетном ожидании. Он любил играть по его правилам.       — Неплохо.       Нет, это вовсе не конец, хищный взгляд Беларуси это подтверждал. Он уверенно избавился от штанов, а после поспешил в сторону шкафа. Песня про тундру все так же звучала на всю мощность, а Людвиг бросил задумчивый взгляд на медвежью шкуру, гордо лежавшую на диване. В голову опять пришли мысли о колорите. О белорусском колорите, да.       Но куда интереснее было смотреть на бледный зад Арловского, на его талию и красивую широкую спину. Он всегда казался таким обманчиво юным и хрупким, и при том он был мужественным и сильным. Действительно сильным. Людвиг помнил его покрытым ранами, с красными от рыданий глазами, похудевшим от голода, с потрескавшимися от жажды губами, полностью, казалось бы, поверженного, но все так же державшего на изготовке оружие. Он остался непобежденным. Нет, его нельзя захватить, невозможно покорить. Он куда сильнее духом, чем только можно подумать. Им нельзя овладеть силой, как нельзя силой овладеть музыкальным инструментом. К нему нужен особый подход.       И Германия нашел этот подход. Нужно было любить его, только и всего.       Парень нашел то, что искал. Обернувшись, он продемонстрировал Байльшмидту тюбик со смазкой и пару презервативов. Людвиг просто не смог сдержать усмешку. Штаны были откровенно узкими в области паха, так что Германия, не думая, расстегнул их чуть подрагивающими пальцами. Пуговицы и молния плохо слушались, но в итоге мужчина своего добился. Когда Беларусь вернулся, он уже избавился как от штанов, так и от нижнего белья, даже особо не стараясь подняться с пола. Благо эти вещи были не особо мокрыми, и всегда практичный Людвиг просто швырнул их рядышком, чтобы не мешали.       Николай хмыкнул. Он редко позволял себе разглядывать тело любовника, а Байльшмидт всегда отчего-то этого смущался. Арловский вручил ему находку, а после, стремительно избавив себя от последнего элемента одежды — майки, склонился над ним, отталкивая, заставляя упасть спиной опять на все тот же ковер.       Германия невольно сжал в руках тюбик, попутно уронив презервативы, но мысленно отметив, что легко их найдет, когда будут нужны. Тем временем Беларусь уверенно настиг его. Его длинные ноги оказались по обе стороны от Людвига, и тот сперва невольно замер, когда Арловский опустился на него так, что его колени стукнулись о ковер как раз на уровне головы Байльшмидта. Получилось довольно удобно для того, чтобы продолжать их утехи, и Германии это определенно нравилось.       — Какой же ты ненасытный…       — Заткнись и работай ртом, — рыкнул Беларусь. — И руками заодно.       Ему не обязательно было это говорить, терпение Людвига уже начинало подводить хозяина. Он ловко поймал губами столь вожделенный член, а после дрожащими руками выдавил на пальцы немного смазки. Ему еще не приходилось растягивать Николая в настолько экстравагантной позе.       Отыскать анус влажными пальцами оказалось совсем не сложно. Заглотив возбужденный орган по самую глотку, Байльшмидт мягко надавил указательным пальцем, неспешно вводя его сразу на две фаланги. Беларусь рыкнул, вновь вцепившись в волосы Людвига, а сразу после закинув вторую руку за спину. Для Германии оказалось полнейшей неожиданностью то, что любовник коснулся пальцами его затвердевшего соска. Приятной неожиданностью.       Он аккуратно растягивал розоватый анус, слушая прерывистые стоны Арловского и не отказывая себе в соблазне смотреть на красивое лицо такого трогательного сейчас Беларуси. В момент болезненного наслаждения он становился особенно прекрасным.       Шея нещадно затекала от совершенно неудобной позиции, потому как приходилось напрягаться и то и дело двигать головой, но когда уже два пальца Германии свободно входили в анус, Николай резко дернулся ему в глотку, а после заставил вытащить из себя пальцы.       Он оказался ниже, на уровне живота, а Людвиг словно завороженный потянулся за ним, дабы заключить в свои объятия. Они поцеловались, без животной страсти, тягуче и медленно, потрясающе нежно. Коля заерзал на месте, а Германия едва не сорвался в тот же миг, желая как можно быстрее оказаться в вожделенном теле. Но спешить не стоило.       Они оторвались друг от друга с трудом. Арловский уткнулся в сильную шею Германии, опаляя кожу своим горячим дыханием и поцелуями, а тот потянулся рукой в сторону, дабы взять презерватив.       — Держи.       Ему безумно нравилось, когда Николай делал это. Парень кивнул, заставляя светлую челку закрыть его взгляд, а после решительно разорвал упаковку зубами, именно так, как нравилось Байльшмидту. Ненужная бумажка полетела в сторону, а Беларусь чуть приподнялся, чтобы провести пару раз влажной ладонью по большому крепкому члену Людвига, а после натянуть на него презерватив. Его ловкие руки со всем справлялись идеально.       В последний раз чмокнув Байльшмидта в губы, он привстал, чтобы насадиться на его член. Германия прикусил губу, наслаждаясь моментом, а после снова обнял Николая, запуская ладони в его волосы со всей присущей ему нежностью. Нежностью, которую он дарил только Беларуси.       Арловский почти беспомощно обхватил его за плечи, сразу начиная двигаться, а Людвиг как никогда прежде ощутил себя человеком, в руках которого прекрасное произведение искусства из горного хрусталя. Он вновь дал себе установку быть максимально осторожным и тактичным, и даже звучавшая на фоне надоевшая порядком песня про тундру уже не напрягала.       Беларусь ускорился, не стесняясь громко стонать и сжимать руками крепкие мышцы Людвига, а тот скользнул к его талии, помогая двигаться.       — Я люблю тебя, — выдохнул он, чувствуя, что разрядка уже совсем скоро.       Но Беларусь привычно рыкнул.       — О, просто заткнись и трахни меня, твою мать.       И, несмотря на ситуацию, Германия от души засмеялся. Он и правда любил эту колючку с большим и чистым сердцем.       Схватив Николая, Людвиг перевернулся так, чтобы на сей раз парень оказался спиной на ковре. Чтобы теперь он сам мог завалиться на него, двигаться быстрее и трогать член Арловского ровно в такт своим движениям. Чтобы кончить уже, достигнув пика наслаждения вместе.       Они все так же лежали на мягком ковре, укрывшись стащенным с кресла пледом. Голова Николая покоилась на плече Людвига, и тот беззастенчиво касался кончиком носа светлых волос, наслаждаясь запахом.       — Я ненавижу эту песню.       Беларусь хмыкнул.       — А мне пофиг. Ты голоден?       После хорошего секса Коля обычно добрел, насколько это только возможно в его случае, а Байльшмидт испытывал чувство голода.       — Да. Что сегодня, жареная картошка?       Помимо стереотипов, Германия безумно любил все картофельные блюда, которых у Беларуси и правда было огромное количество.       — Пюре с котлетами, — отозвался он. — Пойду разогрею.       Явно без особого желания парень вырвался из теплых объятий и поднялся на ноги, чтобы направиться на кухню, не утруждаясь натягиванием одежды на тело. Людвиг проводил его внимательным взглядом. Стоит полагать, билет на ближайший рейс до Берлина, что лежал в кармане пиджака, промок и испорчен, а значит, Байльшмидт останется в этой квартире на некоторое время. И в это время они с Николаем будут много есть и много трахаться, попивая по вечерам пиво и слушая музыку. Да и не суть важно, чем заниматься, важнее просто быть вместе.       Приподнявшись, он снова осмотрелся. В гостиной все так же царил советский дух и разнобоем всего старого и нового, и все так же из колонок звучала песня.       “Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним, ты увидишь — он бескрайний, я тебе его дарю”.       Для Германии все это было белорусским колоритом, и он его, откровенно говоря, любил. Поднявшись на ноги, мужчина последовал за Арловским. Он и правда безумно хотел есть.