Плакать и Надеяться

Дэвид может делать лишь две вещи, находясь запертым в подвале старого домика вожатых. Плакать и надеяться. Прошло (вероятнее всего) всего пару дней, как он проснулся здесь, уже не в своей теплой кровати в комнате вожатых. Вместо этого, его встретил ряд устройств для пыток и тусклый светильник на столе в углу комнаты, лишь чтобы он не оставался в полной темноте. Его руки были связанны за спиной, а он стоял на коленях. Здесь не было окон, чтобы распознать время суток, и, насколько он мог понять, не было часов. Никакого способа узнать, как долго он прибывал здесь. Конечно он был напуган и растерян. Надеялся, что это какой-то ужасный кошмар, и что он проснется в любой момент. Но когда Дэниел вошел в комнату, его улыбка под слабым освещением казалась холодной и зловещей. Сначала Дэвид был рад увидеть его. Определенно он пришел сюда, чтобы освободить его, верно? Они оба могли уйти отсюда, пока то чудовище, что заперло его, не вернется. Верно? Нет. Неверно. Ложь. Улыбка Дэниела стала шире от вида Дэвида в сознании. Тот просил, умолял развязать его руки. Мольбы были прерваны, когда его глаза привыкли к свету, и он смог получше разглядеть Дэниела. Идеально белый и чистый костюм, вместе с блондинистыми волосами, пропали. Теперь же на нем была пугающе знакомая футболка (И только тогда Дэвид осознал, что его собственная пропала), а так же подходящие штаны и обувь (К счастью, они остались на теле Дэвида). И его волосы ныне имели знакомый оттенок рыжего, совпадающего с цветом шевелюры вожатого. Естественно, Дэвид усомнился в происходящем. Сказал Дэниелу, что это не смешно; что очень испуган и хочет вернуться в лагерь. Дэниел посмеялся над ним, а его улыбка стала настолько широкой, что даже Чеширский Кот мог бы постыдиться. Тогда он впервые назвал Дэвида идиотом. Как он мог быть таким глупым, таким наивным, таким непоколебимо доверчивым, даже когда Дэниел был в двух шагах от убийства каждого ребенка в лагере. Как десятилетка смог раскусить его планы, пока он всё еще верил в то, что Кул-Эйд пропал без причины, и что всё произошедшее было обычной лагерной деятельностью. Но, конечно, Дэвида это не волновало, да? Лишь лагерь имел значение, верно? В груди Дэвида тяжелело, пока Дэниел говорил это таким тревожно утешающим тоном, точно родитель, рассказывающий сказку на ночь. Мягкий голос смешался с жуткими, унизительными и жестокими словами. Дэвид никогда по-настоящему не волновался о детях, ведь так? Если нет, он бы поверил предостережениям Макса о найме сектанта, вместо того чтобы отмахнуться от них и настоять на том, что Макс опять испытывает его терпение. Он бы заставил Дэниела покинуть лагерь, сдал бы его полиции, убедился бы, что он как можно дальше от его кэмперов. Но он ничего не сделал. И он впервые заплакал. Еще сильнее, когда Дэниел стянул его желтый платок, безжалостно засмеялся над логотипом «Лагерь Кэмпбелл», нарисованным на лицевой стороне, и легко завязал его вокруг собственной шеи. Сильнее, когда Дэниел пообещал вернуться с едой и вдобавок закончить начатое в лагере, на этот раз без назойливого вожатого, отвлекающего его своей песенкой. Дэниел ушел, оставив Дэвида плакать. Плакать, но сохранять надежду. Сохранять надежду на то, что кто-то, кто угодно, разоблачит планы Дэниела. Что Макс (хороший, замечательный, умный Макс) вновь поймет, что что-то не так. Что он сразу же догадается, что Дэниел волк в овечьей шкуре и остановит его. Он намного умнее, умнее чем Дэвид был в его годы. Умнее, чем он сейчас. Чувство вины от того, что во всем виноваты его неразумные решения, было настолько сильным, отчего он лишь продолжал плакать. Плакать до тех пор, пока в итоге не провалиться в сон. В странно безмятежный сон, где он видел себя совершенно далеко от этого места. Где он мог бы быть лучшим вожатым для всех. Где он мог защитить детей от ужасных, окружающих их бледных фигур. Где все они в безопасности и счастливы. Но сны всегда заканчиваются, и он опять просыпается в тускло освещенной комнате пыток, его запястья болят из-за того, что туго перевязаны длительное время, а на сердце тяжело. Дэниел дал слово оставить его в живых, объяснив это тем, что полиция должна арестовать кого-то после завершения его планов. Иногда Дэвид просыпается и видит, как тот сидит на столе в дальнем углу комнаты, играя леденящую мелодию на скрипке. На сердце становится еще тяжелее, когда Дэвид соображает, что это за мелодия. Их песня. Их короткий музыкальный дуэль, который Дэвид так глупо воспринял за веселье. Что оскорбления и насмешки Дэниела были лишь для атмосферы битвы. Но теперь ясно - все это были настоящие чувства Дэниела. И тот сам понимает, что песня словно соль на раны Дэвида. Что ему вновь будет больно. Поэтому Дэвид опять может лишь плакать, когда Дэниел играет громче. Плакать, но всё же надеяться. Безусловно дети уже заметили изменения. Безусловно Гвен заметила. Дэвид знал, что Дэниел еще никого не убил, он лишь медленно продвигался по тщательно спланированному плану, ожидая определенного момента, чтобы начать убивать и дать Дэвиду ложную надежду. У них еще есть время. Дэвид и продолжал бы надеяться сквозь каждую пролитую слезу. Если бы однажды Дэниел не вернулся в комнату с широкой улыбкой и знакомой голубой толстовкой в левой руке. Со смешком, он тряс ею прямо перед взором Дэвида. Ныне она покрыта кровью, и Дэвид даже замечает следы от слез на ткани. Дэниел хвалился, что каким бы умным Макс не был, как бы легко он не просек замысел Дэниела и не пытался предупредить всех о пропаже Дэвида, он всё еще оставался беззащитным десятилетним ребенком. И как просто было убить всех остальных без кого-то, кто встанет им на защиту. И Дэвид заплакал. Плакал, когда Дэниел обвязал кофту вокруг его шеи, окончательно сокрушив его. Зарыдал, когда он ушел, чтобы прикончить оставшихся. Рыдал, когда почувствовал мягкую ткань на лице и вдохнул запах крови. Рыдал, приглушенно бормоча извинение за извинением, словно Макс был еще здесь и мог его слышать. Рыдал, пока не провалился в сон, но ныне его сны не были счастливыми. Теперь он может делать лишь одно, находясь запертым в подвале старого домика вожатых. Плакать.