Иллюзионистка

      – Милый Реборн! – Бьянки ворвалась в дом Савада подобно неистовому урагану. – Ты скоро уезжаешь из Японии, так что я приехала, чтобы приготовить тебе прощальный торжественный ужин!       Реборн приветственно улыбнулся, толкнул зажавшего рот руками Тсуну и прошелся по комнате сканирующим взглядом. За прошедшее время готовка Бьянки стала куда лучше, но все еще оставалась потрясающе убийственной, так что он позвал ее вовсе не ради ужина. Каждый раз, когда Гокудера Бьянки оказывалась поблизости, Нинчэн ходила рассерженной кошкой, пыталась влезть в драку и плевалась ядом в каждого, кто смел неосторожно к ней подойти. Впрочем, в этот раз Реборн позвал Бьянки и не только для того, чтобы любоваться милым личиком ревнующей Нинчэн.       – А как только ты приедешь в Италию, я приготовлю для тебя приветственный ужин! – Бьянки мечтательно зажмурилась и приложила ладони к покрасневшим щекам. – Наша любовь сделает вечер поистине незабываемым.       Тсуна, дождавшись, когда гостья упорхнет на кухню, наклонился и приложил ладонь ко рту, будто так его голос мог стать хоть капельку тише. Реборн усмехнулся, наблюдая за паникующим учеником, и едва успел поймать полетевшую точно в лоб канцелярскую скрепку. И-пин из-за угла показала ему язык и скрылась, Реборн подбросил скрепку на ладони и швырнул ее Тсуне за шиворот.       – Ты не собираешься ей рассказать? – зашептал ничего не заметивший Тсуна. – Не то чтобы я беспокоился за кого-то из них, но…       – Глупый Тсуна, – оборвал его Реборн, мысленно переместившийся к «кому-то из них», – пятьдесят кругов вокруг дома, прежде чем сможешь приступить к ужину. Бьянки приехала ради тебя, так что ты должен по достоинству оценить ее старания и покорно съесть все, что она тебе даст.       – Н-н-но! – взвыл Тсуна, тем не менее послушно выходя на улицу и продолжая бурчать себе под нос. – Какое еще ради меня, глупый Реборн?       Дверь хлопнула излишне резко, и Реборн даже вздрогнул, тут же одернув себя. Он слишком расслабился в этом теле и в этом доме, так что не придал значения переезду в Италию. Но ведь именно там его непутевого ученика поджидают неприятности, к которым он еще совсем не готов.       – Что? – недовольно буркнула Нинчэн, и только теперь Реборн понял, что уже несколько минут стоит в дверях и смотрит на нее.       Ее извечно улыбчивое лицо и впрямь выглядело необычно с налетом гнева и обиды, и Реборну нравилось, что такие непривычные для нее эмоции вызывает именно он. Ему нравилась сердитая складочка между бровей и поджатые губы, и ссутуленные плечи, и яростно сверкающие глаза. Нинчэн нравилась Реборну в любом виде, особенно когда ее яркие эмоции были направлены в его сторону.       – Я…       – Пойду помогу Нане-сан на кухне, – Нинчэн резко поднялась и прошла мимо, оставляя Реборна стоять с раскрытым ртом в дверях.       Он едва не хлопнул себя по лбу, столкнулся с презрительным взглядом проходящей мимо И-пин и ласково улыбнулся, поправляя съехавшую на лоб шляпу. И-пин, время от времени напоминающая, что неприлично ходить дома в головном уборе, язвительно хихикнула и отвернулась, больше не обращая на него никакого внимания.       Маман была в гостиной, разговаривала по телефону с Емицу, а вокруг нее крутился, бегая и выпрашивая сладости, неугомонный Ламбо. Тсуна продолжал нарезать круги вокруг дома, печально заглядывая то в одно окно, то в другое, и Реборн направился в сторону кухни. Бьянки была там, и Нинчэн пошла туда же, и он даже не знал, чего ожидать: грандиозного скандала с битьем посуды или тишины и одного нескромного трупа на заднем дворе.       В кухне оказалось удивительно тихо. Реборн заглянул в щель неплотно закрытой двери и невольно выдохнул. Не то чтобы он волновался о ком-то из них или повторял слова глупого ученика, так и не способного решить, какая девочка ему нравится. Реборн был уверен в собственных чувствах вот уже не один десяток лет, и раньше этого ему вполне хватало, чтобы не сойти с ума в слабом детском тельце.       – Ты друг милого Реборна, верно? – Бьянки крутилась возле плиты и что-то неторопливо помешивала. – Ах, мы однажды почти поженились, но все сорвалось из-за глупых детей, и теперь я с нетерпением жду, когда он снова сделает мне предложение.       Нинчэн сидела на стуле спиной к двери и подпирала ладонью щеку. Реборн видел скрытую красной тканью спину и длинную тугую косичку, и больше ничего, что могло бы выдать хоть капельку ее эмоций.       – Ты ошибаешься, – выдохнула она, не пожелав объяснять, в чем именно.       Реборн уверенно решил, что во всем, но пояснять из своего укрытия тоже не стал. Бьянки, не обратив на слова Нинчэн совершенно никакого внимания, принялась напевать себе под нос и через слово задавать вопросы, ответы на которые ей были, судя по всему, не нужны.       – Я просто не понимаю, – улучив момент, вставила Нинчэн, – как можно влюбиться в ребенка?       Реборн придирчиво оглядел себя, поправил манжеты и стряхнул невидимые пылинки с лацканов пиджака. Даже если ему еще не было и девяти, он все еще оставался взрослым мужчиной, прекрасно разбирающимся в женщинах.       – Реборн самый взрослый из всех мужчин, которых я когда-либо встречала, – говорила Бьянки, и Реборн понял, что отвлекся, – неважно, как он выглядит, за него говорят его поступки и окружающая его аура. Реборн прекрасен, и я бы любила его, даже если бы он остался младенцем навсегда.       – Это глупо, – Нинчэн презрительно цыкнула и соскочила со стула, – он взбалмошный, надоедливый, себялюбивый, самодовольный мерзавец, распоряжающийся окружающими, как куклами на веревочках. Как ты можешь говорить, что он ведет себя по-взрослому?       Она тяжело дышала, Реборн видел поднимающиеся и опускающиеся плечи, и прямо сейчас очень хотел бы заглянуть в ее лицо. Бьянки хлопнула глазами и растянула губы в улыбке, продолжая витать в собственных дурных фантазиях.       – Несмотря на это… – протянула она, и Нинчэн оборвала ее ударом по столу.       – Несмотря на это, – повторила Нинчэн, со скрипом задвигая стул, – Реборн принадлежит мне.       Реборн удовлетворенно хмыкнул, поправил галстук, который стал носить с недавнего времени, и коснулся полей шляпы кончиками пальцев. Даже если ему еще не было и девяти, у него было все, чтобы нравиться одной-единственной женщине.