Иллюзионистка

      – Совсем нет настроения, – бурчит Юля, горестно вздыхая.       Отто оборачивается на нее коротко, жмет плечами и отворачивается обратно.       – Какого? – спрашивает он, когда Юля начинает рассерженно дышать слишком уж громко.       – Никакого, – фырчит Юля, складывая на груди руки, – совсем.       Отто оборачивается снова, вскидывает бровь, оглядывается на здоровенную обряженную разноцветными стеклянными шариками елку и проглатывает смешок. Елка мерцает гирляндами и переливается намотанной в три слоя мишурой так, что и иголок-то под ними не видно.       – Ты наряжала ее полдня, – он щелкает ногтем по белым колокольчикам, и те звенят, стукаясь друг о друга, – мне и пальцем не дала притронуться.       Юля глядит на него исподлобья, хмурится и дует губы совсем как маленький ребенок. Им уже по пятнадцать, а она все такая же умилительно маленькая, как нахохлившийся птенец. Хотя многие бы с Отто категорически не согласились.       – Ага, – Юля кивает, жует губы и щелкает пальцами, – мне не нравится.       Елка вспыхивает синим пламенем и исчезает в одно мгновение, и Отто все-таки смеется, качая головой. Следом за елкой испаряются все новогодние украшения, и лаборатория становится привычно белой до рези в глазах.       Становится немного обидно, потому что Отто вообще-то нравились эти гирлянды. В особенности та, кто их развешивала.       – Что насчет мандаринов?       – Не-а, – качает головой Юля, отодвигая горстку мандариновых шкурок.       – Тебе же нравился снег, – Отто глухо смеется, потому что Юля скорчивается все больше, так что, кажется, вот-вот превратится в клубок синего с оленями свитера.       – Где ты видел снег? – фыркает Юля, и между ними с потолка падает целый сугроб.       Теперь у нее на ресницах блестят стремительно тающие, превращающиеся в капельки воды снежинки. Может даже показаться, что она плачет от обиды, но Отто скорее поверил бы, что от обиды она будет хохотать и громить все на своем пути.       У Отто остается последний аргумент, и он вздыхает, поправляя очки. Юля смахивает снег ладонью и по-кошачьему жмурится, а откуда-то из недр сугроба глухо квакает ее любимая жаба.       – Отпразднуем твой день рождения?       Глаза их обеих сверкают, у одной мертвецки-алым, у второй потусторонне-синим светом, и зажигаются одна за другой лампочки. Вернувшаяся внезапно елка колет его иголками, а с веток ее падает на пол еще больше свежего мерцающего холодом снега.       – Через два дня? – Юля склоняет голову набок и тянется вперед, едва сдерживая рвущуюся на лицо улыбку.       – Если хочешь, можно и раньше, – Отто жмет плечами и комкает в ладони снежок.       Они не праздновали дни рождения уже очень, очень давно. Для Отто это была лишь дата, такая же, как и все остальные, но Юле нравились праздники, особенно с тех пор, как они начали взрослеть. Особенно когда ее собственный день рождения приходится всего за день до Нового года.       – Не, через два дня подойдет, – Юля машет рукой, и Отто почти слышит, как вращаются шестеренки в ее голове, – ты же подаришь мне подарок? И на Новый год тоже? Два разных же, да?       Отто кивает, ероша волосы, и отступает от драчливой елки подальше. Несколько иголок осыпаются на пол, снег окончательно тает, превращаясь в здоровенную лужу посреди комнаты.       Юля смотрит на все это, хлопая глазами и склонив голову набок, и сейчас она выглядит точно так, как будто никогда ничего не случалось.