Огни Триумфальной Арки.

Огни необозримого Парижа врезались в глаза, и Равик шел, ведомый болью, памятью и свободой. Иногда память — проклятье. Ему ли не знать этого? Он помнил, как жаль, что он помнил, как она дрожала в его руках, как она дышала. Пока еще могла дышать. В комнату, кажется, дули все ветра мира, и ни один солнечный луч не мог пробить завесу тяжелых штор. Все, что было в его руках, сыпалось сквозь пальцы. Его переполняли боль и горькая свобода, осевшая во рту привкусом тающих листьев. Мир был кристально чист, и он сидел, полной грудью вдыхая аромат запоздалых садов. Забыть… Как много нужно, чтобы забыть. Забыть все прошлое, отпустить человека и простить ему все. Пожалуй, так могут только люди с такой же чистой душой, как это синее небо, на котором сегодня не отражалось ни облачка. Он сидел в Люксембургском саду, листву которого еще не тронула пыль, и воскрешал в своей памяти образы забытых теней, которые смеялись и плакали, молили и говорили столько прекрасных и грязных слов. Бежать было некуда. Только в объятия своих воспоминаний. К огням сонного Парижа, сжимающего в своих мягких когтистых лапах шедевры умалишенных архитекторов, к лощинам белого света над головой в пыточной камере родной Германии. Родина, что есть родина, земля ли это? Равик не знал. Иногда ему казалось, что он уже успел обдумать в своей жизни все. Это бывало по вечерам, когда сон не шел в голову, а под рукой не было ни капли кальвадоса. Эти мутные вечера грызли его, и тишина, он мог поклясться, изъедала его изнутри, пожирая все, что было в душе и утаскивая за собой, в могилу, чтобы присыпать не землей, нет, — старым прахом сожженных чувств. Прахом друзей, родных, чести и благородия. В иные дни, когда он, продрогший, слонялся по границе, кутаясь в затертый халат и смотря на родную землю, где в обманчивом пламени славы полыхал Берлин, в эти дни голова была совершенно пуста. Он чувствовал себя ребенком, не в меру выросшим и слишком быстро состарившимся. Жизнь летела мимо него, но он не видел ее, не мог вкусить ее, понять и заметить. В эти дни не оставалось никакого места для мыслей. Ему хотелось сказать, сказать кому-нибудь, быть может, этой пожелтевшей траве, что он виноват. Конечно, виноват. Виноват перед Жоан, и он сказал это ей, выдавил, как капельки крови из онемевших рук, но было мало. Как мало было отведено времени. Когда-то он упивался им, когда-то он отталкивал его и снова упивался тем, что может оттолкнуть. Время было и есть, и оно неизменно идет. Он беженец, и он пришел сюда, чтобы в последний раз с головой окунуться в пучины, захлебнуться этим небом, синевой, проститься со всем, что стало ему дорого, что умерло и вело его за руку через эти пыльные дороги в никуда. Только в пути можно понять, что ты все еще жив. Смотря на звезды, смотря в глаза самой смерти, ощущая внутри себя дыхание жгучей мести, отрешенности и волнения. Что есть жизнь, если не наша память? Память, дарующая нам наши переживания, нашу ненависть, память, возвращающая глаза любимых, давно забытых и мертвых… Но чтобы жить, нужно уметь отпускать. Быть немного циничным и жестоким, но бесконечно нежным к образам в голове. Сохранить в памяти то, что будет греть душу, повторить это когда-нибудь, если будет возможность… А может, просто верить в это. И Равик встает, и перед его глазами проносятся звезды, бабочка на скульптуре, холодный вечер, проливной дождь, омывающий Париж. Глаза Жоан, ее неспокойное дыхание в темноте. Хриплый вдох Хааке. Спокойное лицо Морозова. Скальпель, способный сотворить чудеса и вернуть жизнь парой разрезов. И Равик верит, что он обязательно еще раз пройдет под огнями Триумфальной Арки. Хотя знает, что навсегда оставляет свою историю во власть этих далеких, туманных, призрачных огней города, которые осветят еще множество лиц и подарит им веру, даже если придется пройти через ад. Счастье того стоит.