Да что же тут приятного?

Шум. Музыка, бьющая в такт сердцу. Крики, звон рюмок. Все движется в едином ритме, все люди и звуки будто превращаются в единый организм, скрепленный алкоголем, наркотиками и страстью. Ты просто забываешь о себе, своих проблемах и тревогах, тебя уносит в общем потоке безумия и настоящей энергии. Ты будто растворяешься в этой музыке, в этой толпе, в этом пропитанном спиртом воздухе. Это то, что очень хотелось попробовать Майлсу. Все его тело, в особенности руки и спина, ныли, было больно пошевелить ими. Хотя, он все равно делал это, ему нравились эти болезненные ощущения, будто так он чувствовал, что живет. По выходным он подрабатывал грузчиком, несмотря на то, что он был слишком худым для такой работы. Ему нужно было содержать троих сестер, которых, по сути, бросили на произвол судьбы их безответственные родители. Их мать, Анджелика Гровер, бросила школу в возрасте 15 лет и стала стриптизершей. Хотелось бы сказать, что здесь она превзошла всех, пробилась в самые шикарные и дорогие клубы, имела кучу богатых поклонников и делала, что вздумается, да только было совсем не так. Она всю жизнь танцевала в плешивеньком клубе под названием "Горящий единорог", а самые щедрые клиенты, которые встречались раз в год, платили ей по 40 долларов за танец. Она была полновата, а волосы пушистыми, но редкими. В общем, не особо красавица. Однажды, Грег Томпсон, не слишком удачливый владелец бара, зашел в этот "Горящий единорог" и сразу же влюбился. Они провели чудесную и абсолютно безбашенную ночь у него в баре, где пили, нюхали дешевый кокаин и трахались. Через месяц Анджелика переехала к Грегу в маленькую квартирку над баром, стала танцевать у него, таким образом привлекая клиентов в маленький и невероятно страшненький бар. Через год у них родилась Роуз. Она всегда не любила свое имя и говорила, мол, "такое имя могла придумать только стриптизерша". После этого у бара дела пошли неважно, ведь Анджелика уже не была так красива, как прежде. Еще через два года рождается Майлс. Имя — это все, с чем ему повезло, в принципе. Потом одна за другой родились еще три девочки: Кэт, Лора и Саша. После рождения младшей Анджелика просто ушла. Уехала куда-то с каким-то недоделанным музыкантом. И больше ее никто не видел. Грег запил, да так, что пропил свой бар и чуть не пропил квартиру. Первые пять лет после рождения Саши он еще как-то помогал семье, работал, играл с младшими, пытался быть отцом. Но постепенно это начало надоедать ему все больше и больше, он не мог вытерпеть крики и противный детский голос, все чаще бил Роуз и Майлса, так как они были старшими. Грег стал напиваться все чаще и чаще, принося домой все меньше денег со всевозможных подработок. Через три года он практически исчез из их жизни. За ними стала приглядывать мать Анджелики, милая и безобидная старушонка, отдававшая детям почти все свои деньги. Она очень их любила, несмотря на то, что буквально ненавидела свою дочь и зятя. Она стала сдавать свою квартиру, а сама переехала к детям. Вскоре шестнадцатилетняя Роуз пошла работать. Где повезет. То она помогала на мойке машин, то в прачечной, то в парикмахерской. К восемнадцати она окончательно устроилась работать в парикмахерскую, а Майлс тоже стал помогать семье. Жить стало полегче. Но вселенная не может допустить слишком долгого благополучия, потому что вот такая она мразота. По крайней мере, так считали старшие ребята в этой семье. Бабушка умерла от инфаркта, и дети остались совершенно одни. По бумагам, конечно, они жили с отцом, но он уже около года вообще не появлялся дома. Ее квартира досталась им, и они продолжили ее сдавать, что приносило хоть какие-то деньги. Через год умерла Роуз. Как Майлс узнал позже, от передозировки. И семья на некоторое время держалась лишь на нем, на сломленном от внезапной смерти самого дорого и любимого человека в мире. Он ненавидит вспоминать то время, от которого он оправился с таким трудом. Майлс лежал на старом, пыльном диване, ломая руки, чтобы ощутить как можно более сильную боль, будто это то, что поможет ей пройти быстрее. Было где-то восемь часов вечера, по телевизору показывали фильм, какой-то шаблонный боевик, который все видели уже тысячу раз. А может и не видели, но он казался до боли знакомым, как, собственно, и все массовые кинофильмы последних пару лет. Большинство фильмов будто являлись копиями копий. Но Майлс даже не обращал внимания на него. Он смотрел в потолок, будто только слыша слова и звуки взрывов и стрельбы, но это проносилось мимо его головы, а он лежал, не осознавая, что происходит. — Майлс, ты так уже пару недель валяешься на диване после работы, может хоть сходишь куда? — раздался заботливый голос Кэт, которая аккуратно присела рядом с Майлсом. Она была очень худая, но ей это как-то даже шло, в смысле, она не выглядела как умирающая от голода. Она была такой миниатюрной и нежной, что, казалось, любой порыв ветра может ее унести в небо. — Ну да, у нас же денег полным полно, чего это я не хожу никуда, — немного раздражительно, хотя и устало ответил парень, опуская глаза с потолка на теплые глаза Кэт. — Так, блять, хватит уже ныть. У нас сейчас все нормально с деньгами, мы никому ничего не должны и все заплатили. Почему бы тебе не развеяться, хоть немного? Я вот сегодня иду в кино с Патриком, может ты тоже сходишь куда? — С тобой и Патриком в кино? — Нет! Только попробуй пойти за мной, я тебе врежу! — она рассмеялась и довольно больно ударила его по ноге. — Так, стоп, а что за Патрик? — Ты издеваешься... Я же вас знакомила, он мой одноклассник. — А, этот, который с красными волосами? Он какой-то странный, он к тебе нормально относится? — Майлс, он правда очень хороший. Он никогда меня и пальцем не тронет. — Надеюсь! Смотри у меня, блять. Я за тебя переживаю, будь благоразумна, котеночек. Вы с ним встречаетесь? — Да. — Ладно, ну ты, это, аккуратнее там. — Так ты сходишь куда-нибудь сегодня? У нас же есть деньги. Я за тебя переживаю, котеночек, — она очень любила его передразнивать и вообще всячески раздражать его, потому что он хоть и невероятно быстро начинал злиться, но никогда ее не трогал. — А если в следующем месяце что-то случится? Вдруг нам понадобятся эти деньги? — Иди нахуй уже куда-нибудь, все будет хорошо. Поживи хоть немного для себя. Таким образом его выгнали из квартиры. Они жили в небольшой трехкомнатной квартире, в, наверное, самом старом здании Куинса. У Майлса и Кэт были отдельные комнаты, хоть и небольшие, а самая большая принадлежала Лоре и Саше. На улице было уже темно, и не очень многолюдно. Кое-где виднелись бомжи, где-то вульгарная парочка, ну и остальные странные обитатели ночного Куинса. Майлс не долго думал о том, куда пойти. Шум. Музыка, бьющая в такт сердцу. Крики, звон рюмок. Он давно хотел оказаться здесь. Собственно, не конкретно в данном клубе, а просто с любом клубе. Этот был ближе всего от дома, хотя даже до него пришлось ехать на автобусе. Вообще, Майлс не любил танцевать. Да и вообще, обычно, если приходишь танцевать, то уж точно не один, хотя бы с друзьями, но в идеале с девушкой. Ни того, ни другого у него не было, так что он просто решил напиться. Он не напивался толком, наверное, лет с семнадцати. Кое-как пройдя сквозь сумасшедшую толпу, он запрыгнул на единственный свободный барный стул и заказал два джин-тоника. Там было два бармена, один высокий лысый мужчина, лет сорока, накаченный и вообще немного жутковатый, с татуировками на шее и руках. Второй же был молоденький рыжий парнишка, даже моложе Майлса, скорее всего, он и подавал ему напитки. Алкоголь постепенно начинал прогревать его изнутри, заставляя немного расслабиться и прикрыть глаза, наслаждаясь бешеным стуком сердца в такт музыке. Он думал о том, для чего ему вообще дана эта жизнь. Что он хочет сделать, чем хочет заниматься, что может дать этому миру кроме кассира и грузчика? Он не знал. Да, ему нравится играть на барабанах. Но это не то, чем бы он хотел заниматься всю свою жизнь, это минутные порывы агрессии и грусти, но никак не страсть и жизнь. Да и чего добьешься, играя на барабанах? Майлс не знал, чем он может заниматься вообще. Ему ничего не нравится, ничего не увлекает, он совершенно не знает, чего хочет. — Пиздец, дожили, пускают каких-то бомжей-нигеров в клубы, боже, какое-то говно, а не клуб, пойдем отсюда! — совершенно неожиданно до Майлса донеслись эти слова, хотя услышать в этом шуме кого-то было практически невозможно. Он повернул голову в сторону источника этого дерьма и увидел двух парней лет тридцати, смотрящих прямо на него с таким отвращением, как смотрят на протухший суп, в котором уже парочка мух сдохла. — Прошу прощения, блять? — Майлс всегда заводился с пол-оборота. Он никогда никому не позволял оскорблять себя безнаказанно, всегда устраивал драки в таких случаях, хотя почти всегда проигрывал в них и сам получал пиздюлей. — Я говорю, кто вообще пускает бомжей-нигеров в клубы? Что-то не нравится? — с этими словами один из парней и Майлс встали, подойдя друг к другу почти вплотную. — Кто пускает таких мудоебов как ты в мир вообще? Уж не та ли телка, что я ебал вчера? — Майлс усмехнулся своей идиотской шутке, но его так и распирало так сказать, чтобы выбесить этих белых уебков. — Что ты вообще забыл здесь? Может ты вернешься в дебри джунглей уже и перестанешь прикидываться человеком, ахах? — но Майлса вывели из себя быстрее, чем он кого-то. Он со всей силы ударил этого парня по лицу, от чего тот упал на пол, но тут же поднялся и ответил ударом в ребро. У парня сбилось дыхание, но он уже собирался снова на него накинуться, как двое охранников схватили его за руки. Он не собирался так быстро сдаваться, в висках стучала кровь, а музыка лишь заставляла его кровь бурлить все сильнее, он стал вырываться и дергать ногами, будто не замечая, что один охранник выглядит как три Майлса. Энергия и злость будто могли разорвать его сейчас на части, он хотел закричать настолько громко, насколько это вообще возможно, хотел застрелить этих охранников, хотел избить этих парней так, чтобы вместо лица у них было одно кровавое месиво, чтобы родная мать их не смогла узнать. — Ребят, отпустите его, он не виноват, — Майлс не сразу обратил внимания на эти слова, все еще пытаясь вырваться, и осознал их только тогда, когда руки охранников начали постепенно его отпускать. — Да все нормально, я присмотрю. Майлс сосредоточился на источнике этих звуков. Это был высокий худощавый парень, но несмотря на это весьма крепкого телосложения. На нем было что-то вроде свитера, который вязала мама, но не теплого, а легкого и яркого и светлые джинсы с высокой талией и широким черным ремнем, в общем одет он был так, как будто пришел сюда прямиком из восьмидесятых. Рукава свитера были задернуты до локтей и на одной из рук был странный рукав из татуировок. Охранники окончательно отпустили его, а парень, что выручил его, подошел к тем отвратным парням, про которых Майлс уже забыл, смотря на нового персонажа в данном идиотском действии, и сказал им что-то на ухо. Через минуту тех уже нигде не было видно. — Я бы и сам справился, у меня все было под контролем. Еще два джин-тоника, пожалуйста! — пробурчал Майлс, снова запрыгивая на барный стул. — Обычно за то, что тебя избавили от разборок с охраной людей благодарят, вообще-то, — парень сел рядом и укорительно посмотрел на этого странного, взбалмошного парня с длинными дредами, собранными в хвост и всего в синяках. — Ладно, спасибо, — раздражительно и ненатурально ответил Майлс, глуша два стакана один за другим. — Как ты дожил-то до такого возраста с такой агрессивностью и при этом, наверняка, всегда получая пиздюлей, ахах, — парень усмехнулся, но встретившись с злобным взглядом Майлса, решил перевести тему и познакомиться. Он протянул руку и представился. — Я Брэдли Хувер. — Майлс Томпсон, — тоже решив забыть о своем недовольстве и постараться быть хоть немного вежливым и благодарным, парень ответил на рукопожатие. — Я тебя раньше здесь не видел. — А ты здесь всех знаешь? — Отвечаешь вопросом на вопрос? — А ты? Они оба рассмеялись от нелепости их слов. Наконец Майлсу удалось рассмотреть его получше. У него были недлинные темные волосы, то ли синего, то ли фиолетового оттенка, аккуратно зачесанные назад. Под глазами у него были голубые блестящие полосы, в ушах небольшие тоннели и еще татуировки в виде звездочек под ключицей. Вообще он выглядел довольно странно, будто какой-то певец из восьмидесятых. Для человека, выросшего в Куинсе он действительно выглядел очень странно. — Я просто провожу здесь почти каждый вечер, а учитывая то, с какой скоростью ты влезаешь в драки, я думаю, я бы тебя заметил, если бы ты был здесь до этого. — Ой, все, что ты пристал! — веселое настроение моментально сменилось на искрящую раздраженность, и он, отвернувшись от Брэдли, обратился к официанту, — Можно двойную текилу, пожалуйста? Все вокруг только и делало, что мешало ему спокойно напиться в одиночестве, то эти два придурка, то этот новый придурок. Что ему вообще нужно? Защитил его от охранников, хотя Майлсу это совершенно было не нужно, по крайней мере, так он убеждал себя, к тому же, с чего это вышибалы его послушались? Почему он теперь сидит рядом и так выжидающе смотрит? Господи, он так отвык от общения с людьми, что малейшие действия, слова и взгляды невероятно выбешивают его. Теперь ему хотелось врезать ухмыляющейся морде Брэдли. — Почему те вышибали сделали то, что ты сказал? — наконец Майлс решил нарушить молчание и попробовать быть общительным и менее раздражительным, особенно с тем, кто, все-таки, избавил его от проблем. — Ну, просто я здесь довольно частый гость, как я уже сказал, к тому же владелец этого клуба мой знакомый, — Брэдли был абсолютно спокоен по сравнению с Майлсом, даже скорее заинтересован им. Действительно, здесь не часто встретишь кого-то из не особо благополучного района, по крайней мере, это не заметно так, как на нем. Он выглядел не особо аккуратно: какие-то рваные джинсы, причем порванные явно им самим, огромная толстовка не первой свежести, очень длинные дреды, небрежно собранные в странной формы хвост. Но, с другой стороны, в его лице, в его руках было что-то совершенно не присущее гетто. Какая-то дерзкая изящность, можно сказать даже в какой-то степени дикая женственность. Он был похож на домашнюю кошку, которую выкинули на улицу, поэтому ей пришлось стать такой дерзкой и дикой, набрасываться на каждого, даже зная, что все равно не победит, потому что уж слишком она домашняя для уличных боев. Брэдли видел, как быстро парень раздражается, и старался не провоцировать его, хотя, с другой стороны, ему немного хотелось взбесить его. Уж слишком забавно это смотрелось. — Что тебя вообще сюда привело? Ты как-то... Не особо сюда вписываешься. — И ты туда же? Не дал мне врезать тем мудакам, чтобы дать врезать тебе? — после второй рюмки текилы он однозначно стал еще более борзым и раздражительным, хотя тайный обидный смысл в словах других людей он искал всегда. — Господи, да я не в этом смысле. Ты знаешь, какой статус у этого клуба или зашел так, в первый попавшийся? — Брэдли лукаво улыбался, видя недоумение Майлса, смешанного с очередной волной раздражительности от непонимания, — Этот клуб довольно известен как такой неофициальный гей-клуб, так что да, удивительно, что ты здесь оказался. Прошло пару секунд до тех пор, как Майлс в полной мере осознал вышесказанное. Он оказался в гей-клубе? Боже, да как его вообще угораздило? Ужас! То есть все вокруг что, геи? — А что ты здесь тогда забыл? — Ну, очевидно, что раз я провожу здесь почти каждый вечер, меня все устраивает, — Брэдли говорил спокойно и медленно, хотя внутри очень смеялся с этого парня. Он казался таким глупым ребенком, всем своим видом и поведением напоминал его. — Стоп, только не говори, что ты пидор! — Ну, раз не хочешь, то не скажу. — Фу, боже, ты серьезно? Так вот что ты до меня доебался! — Ты серьезно считаешь, что раз я гей, то хочу переспать с каждым встречным? Боже, ты такой же придурок, как и те двое. — Слушай, как там тебя, Брэдли, давай ты просто оставишь меня одного, чтобы я напился в одиночестве, как и планировалось в идеале. Все, до свидания! Брэдли усмехнулся и отошел в другой конец барной стойки. До чего же забавно было после стольких лет общения в определенном кругу встречать таких гомофобных людей. На самом деле, реакция Майлса не была для него неожиданной. Он мог бы не и не говорить о своей ориентации, мог бы продолжить исследовать это чудо гетто, но ему было слишком любопытно поиздеваться и раздражить парня. Ему действительно хотелось расшевелить в нем злость и недоумение еще больше, он сам вел себя как ребенок, который продолжает делать что-то невероятно раздражительное, даже когда все вокруг умоляют его остановиться. Он долго еще размышлял о Майлсе, так как тот показался ему в какой-то степени экзотикой в его окружении. Но рюмка за рюмкой, и образ милого парнишки из Куинса вылетает сам собой, а Брэдли уже оказывается посередине прыгающей и извивающейся толпы. Он любит так растворяться в музыке, в энергии, в других людях. Любит закрывать глаза и сходить с ума, позволяя незнакомым людям жадно целовать себя. Он любил чувствовать чужие незнакомые руки, губы, дыхание, заставляющие дрожь пробегать по всему телу, будто музыка и прикосновения действуют на него как удар тока. Так, будто в бреду, прошло около получаса. Голова ужасно кружилась от странной смеси алкоголя, гипнотизирующей музыки, чужих прикосновений, поцелуев, танцев. Он опрокинул в себя еще одну рюмку чего-то крепкого, но чего именно он уже не помнил. Сделав это, в голове внезапно всплыл образ Майлса. Он огляделся в надежде, что тот еще не ушел, сам не зная почему на это надеялся. И, что было неожиданно, он все еще сидел на тот самом месте, где они разошлись. Но все-таки что-то с ним было не так. Выражение его лица было не таким, как полчаса назад. — Ну что, напился, как изначально и планировалось? Извини, что опять, как ты сказал "доебываюсь" до тебя, просто... — Брэдли прервал свою энергичную, но довольно сухую, как обычно, речь, когда увидел его глаза. Они были абсолютно черными, казалось, от радужки совершенно ничего не осталось, это было заметно даже в полутьме клуба. Он смотрел так, будто не видел ничего перед собой, а подняв взгляд на Брэдли, казалось, смотрел сквозь него. Он тяжело дышал, а весь лоб был в каплях пота. Около него стояли несколько рюмок, но он был не похож на пьяного человека. Он взял его за плечо и слегка потряс, но тот почти не отреагировал на это. — Хэй, ты в порядке вообще?