сидя на мосту.

Юнги только вышел с гипермаркета, а уже заебался. Нет, правда, когда он шёл на повара-кондитера, его никто не предупреждал, что каждую ёбаную неделю он будет скупать всё продовольствие магазина, а продовольствие магазина будет скупать все его нервные клетки. И это уже даже не смешно. Это проблема. Проблема, которая не решается вот уже как четыре года, и не решится ещё как минимум год: всё-таки окончить университет надо, не хочется, чтобы все эти годы мучения пошли коту под хвост, а так и диплом получит, и запасной вариант куда податься если с композиторством не выйдет есть. Но если бы у него была только одна проблема, он был бы самым счастливым человеком на земле. У Юнги до чёртиков много проблем и прямо сейчас формируется еще одна – со стремительной скоростью начинает темнеть, а значит, что если идти напрямик, то, мало того, что надо будет переться по полной темени, так еще и руки кровоточить начнут. Вряд ли шестикилограммовый груз в каждой можно назвать лёгким. — Ой да, давай, порвись, сука! – оборачивающиеся остатки людей его нисколько не пугали, его пугал только тот факт, что он настолько выебан этой жизнью, что орет на пакет. Юнги всё-таки не мазохист, даже если похож, так что он решил избежать максимальных потерь и ограничиться минимальными, а именно пойти через переулок, а не по прямому пути. Идея конечно так себе, в этих, на первый взгляд, безобидных улочках, много всякой дряни водится, которая при виде любого движущегося объекта включает режим «разрешите доебаться», но лучше всё-таки так, чем по полной темени с блядскоебучими пакетами. Наверно. Чтобы хоть как-то отвлечься от уже почти скорбных мыслей, парень начал разглядывать окружающие его магазины, чем не занимался, до этого момента, почти никогда. И перейдём сразу к выводу: ночной Сеул – это красиво. Горящие вокруг фонари и вывески всяких кафешек-палаток делают атмосферу сказочной и ненастоящей, а маленькие ларьки с какой-то канцелярией и едой добавляют домашнего уюта, и это даже не смотря на то, что сейчас только сумерки. Каким бы камнем Мин не был, а такие вещи греют душу. Даже насквозь прокуренную и черную. Юнги свернул за какое-то яркое здание, то ли отель, то ли ресторан, хуй его разберешь с его-то зрением, и теперь вокруг не было ничего интересного и уютного, только мусорки и дворы, похожие больше на какое-то недоразумение, чем на жилые дома. Немного пройдя вперед, он оказывается как раз перед тем поворотом, который ему нужен, и уверенно заходит в темноту. Сначала было стремновато, всё-таки темень ужасная: каковы шансы, что он сейчас не въебется во что-нибудь? А потом все стало на свои места, глаза, хвала Сатане, имеют свойство привыкать к темноте. — Эй, парень, – голос откуда-то сбоку и следующий за ним кулак в челюсть, – не одолжишь сигаретку? Юнги унесло немного в сторону, но на ногах он удержался, не в первый раз драться. Правда в подворотне, да еще и быть жертвой, все-таки, в первый. Хулиган просто лица его не увидел, скорее всего. Ну ничего, сейчас по щам получит и увидит. А чудеса, оказывается, бывают. Старый фонарь, о существовании которого до этого момента не знал совершенно никто, загорелся, и Мин увидел лицо того самого хулигана, который напал на него. Матерь Божья, Юнги готов поклясться, что если бы не инцидент минутной давности, то он бы перепутал этого парня с Иисусом. Милые детские щечки и так гармонирующие с ними пухлые губы, миниатюрные глаза-щелочки и нежно-розовые волосы… В общем, даже если бы это милое недоразумение его отпинало, он бы просто похлопал в ладоши и еще деньги ему впихнул. Бить такое существо – себе дороже. До неприличного долгое молчание затянулось, потому что Юнги не знал что сказать, а «ты ахуел?», так подходящее данной ситуации, как-то потерялось между мыслями о том, какой же этот парень милый и вообще «хочу потискать эти щечки». А сам обидчик подвис. Он, вообще-то, не ожидал, что фонарь загорится, и он так позорно спалится. — Несовершеннолетним курить не положено, – и это все, до чего додумался Мин. Всё гениальное – просто, но это, конечно, вряд ли можно назвать гениальным. — Пошел в жопу, мне, вообще-то, 22, – мило надув щечки и скрестив руки, ответило это невообразимое что-то. Юнги не подавал виду, но если бы можно было заглядывать в чужие души, то сейчас бы он предстал в форме старшеклассницы и с плакатом этого парня, на котором красуется красиво выведенная надпись «я люблю оппу». — Тебе только 22, а ты уже нападаешь на людей. Вообще-то, за это и огрести можно… Мин Юнги.

***

— Мин Юнги, ты часто знакомишься с теми, кто нападает на тебя в подворотнях? – спрашивает уже не нечто, а Пак Чимин, с которым Юнги успешно познакомился полчаса назад и сейчас гуляет по сеульскому мосту. — Ты первый. Позволь задать вопрос, с которого и стоило начинать. Какого, черт возьми, хуя? – Юнги изобразил настолько страшную и маниакальную улыбку, что сейчас ему не хватает только бензопилы или чего-нибудь подобного в руках. Даже Чимину, которого сложно чем-то удивить или напугать, это показалось не то что страшным – ужасающим. — Я хотел просто начать новую жизнь. Тебя это волновать не должно, – «нихуясе начало новой жизни» - пронеслось в голове у Юнги, но он тактично промолчал. — А что если я скажу, что меня это волнует? За прошедшие незаметно 2 часа, Юнги узнал, как в последнее время туго жилось Паку. Узнал, как тот связался с плохой компанией, как того выгнал отец, как он понял, что влип и как по-тихому свалил с этого дерьма. И Мину даже не пришлось долго уговаривать его поделиться, тот для виду поломался, а дальше «Остапа понесло». И Юнги не осуждает. Юнги понимает. Он готов слушать этого милого парня всю свою оставшуюся жизнь по непонятным даже себе причинам. Они гуляли так еще какое-то время, а потом Юнги посмотрел на время и непроизвольно упомянул Божью мать в искусстве корейского мата. Ну вы понимаете. Ему завтра на пары, вроде бы была какая-то важная часть подготовки к ОГЭ, а он тут, в 4 ночи, гуляет с каким-то парнем, который почти сломал ему челюсть. — Мне пора, Чиминни, уже поздно. Не нападай на людей и тем более не бей их, а то… — А то они представятся и позовут гулять. — Сейчас я всё-таки въебу тебе. — Бе-бе-бе, – со всем по-детски заканчивает Чимин и садится на самый край моста, ограждаемый какой-то не шибко прочной металлической сеткой. — Ты не собираешься уходить? — Я посижу тут еще немного.

***

Юнги просыпается в 10:30 утра и у него нет сил даже кричать. Тут и так всё понятно – он забыл поставить будильник. Парень подымается с кровати, сопровождаемый адским урчанием живота и невыносимой головной болью – недоедание сказывается. — Тот парень, – внезапно для самого себя, начал Юнги, – во сколько он ушёл? – он не хотел признавать, но Чимин понравился ему. Этот странный парнишка, с которым они провели от силы несколько часов, внезапно стал роднее всех, с кем был знаком Мин уже на протяжении 24-ёх лет. Это огорчает, потому что вряд ли они встретятся когда-нибудь ещё. С опозданием, но Юнги всё же заявляется на середину второй пары. Делать-то нечего, какая разница, где умирать от скуки – дома или тут. Препод что-то рассказывает о рецептуре, одногруппники болтают кто о чём, за окном летает перекати-поле, всё как обычно. Как обычно скучно и однообразно. — Так и умереть недолго, – стонет Мин, потягиваясь. Началась перемена, шума вдвое больше, а значит, есть повод свалить на крышу. Там спокойнее всего, да и вид открывается красивый. Сказано – сделано. Юнги поднялся на крышу, прилёг на первом попавшемся месте, с которого хорошо видно кипящую Сеульскую жизнь, врубил какой-то сопливый трек про любовь и наслаждался убаюкиваем ветра… Пока не уснул. — 23:56. Твою мать, ёбаные 23:56. Серьёзно, – как только Мин проснулся, он не увидел того солнышка, которое ярко светило и согревало душу, когда он только пришёл сюда; зато увидел густую темноту и черное небо, полностью забитое тучами. Складывается впечатление, что он впадает в спячку, потому что мало того, что проспал пары, так еще и заснул во время этих же пар. Нормально. Быстро приведя себя и свою голову в порядок, Юнги спускается с крыши, забирает с вахты все свои вещи, уходит под звонкий храп охранника и направляется к мосту. К тому самому мосту, на котором вчера сидел Чимин и думал о чём-то своём. Если так поразмыслить, у него может и не быть квартиры, ведь отец-то его выгнал. Теперь, когда Юнги добил себя этими мыслями, тоска и обида нахлынули на него в неописуемых размерах. Он снова врубил музыку, свесил ноги с моста, как это вчера делал Чимин, и грустил, думая о том, что сейчас с тем парнем и где он. На самом-то деле, он мог догадаться, хотя бы, спросить его номер, но нет, не догадался. — А тебя, я посмотрю, ничему жизнь не учит, – дружелюбно улыбается Чимин, и плюхается на место рядом с Юнги, от чего второй резко вздрагивает. Мин смотрит ошалело и вытаскивает наушники из ушей, хочет что-то сказать, но Пак опережает, – снова ты один в безлюдном тёмном месте. Ну не дурак ли? Юнги немного осмысливает ситуацию, и, видимо, когда загрузка доходит до ста процентов, улыбается. А потом резко говорит то, от чего Чимин заливается краской. — Если это будешь ты, я готов ещё раз получить в челюсть. Сложно сказать, что тянет этих парней друг к другу. Они просто чувствуют себя комфортно в обществе друг друга, так что это как бы и не важно. Они говорят на самые разные темы, делятся своими мнениями и предпочтениями, рассказывают о новых победах и радостях на протяжении 2-ух часов, но этого оказывается слишком мало. …На краю моста, каждую ночь на протяжении нескольких лет, двое парней сидят и смеются, вспоминая, как они познакомились.