Узоры на стекле

Обычно, все говорят, что не помнят момента, когда все началось, однако Чак все прекрасно помнил. Прекрасно помнил их зарождавшуюся дружбу, да. Помнил какие-то собственные неловкие улыбки и глупые шутки, а ещё невероятно красивое в сумраке лицо парня. Лазаренков вышел на перрон, дожидаясь, пока за ним поспеет Мефисто — парень кутался в пальто, ночью заметно похолодало. Как ни крути, образ дьявола не особо подходил ему: щеки и нос очаровательно покраснели, изо рта вырывалось рваное дыхание облачками пара, а глаза бегали по всей платформе в поиске самого Чака. Тот даже невольно улыбнулся уголками губ, махнув рукой, когда Егор поспешил к нему. Народа столпилось много, однако найти рыжую макушку было легко. Мефисто сам предложил проводить журналиста, сам поддался слабости. Догнав друга, он неловко улыбнулся, что-то пробормотав про дурацкий аппарат с кофе и виновато усмехнулся, хотя Даня ничего не сказал по поводу отставания. Да, скоро прибудет поезд, да, у него на плече большущая сумка с вещами, да, вдалеке уже виднелся свет от фонаря и слышалось «чу-чух», но на это все было как-то наплевать, глядя на покрасневшие от холода скулы парня и почерневшие в сумраке карие глаза. Чак вообще не понимал, что между ними происходило — то ли крепкая дружба, то ли что-то большее. Егор не был особо толерантным, как бы не уверял его тогда на стриме, напротив, он так или иначе считал, что это противоестественно. Это не заложено природой. Только вот это все такой несусветный бред, что и слушать его на трансляции было тошно. Друг почему-то вёл себя далеко не по-дружески — во всяком случае, так казалось именно Лазаренкову. Не было в этом гомосексуального или ещё чего такого, нет, просто все взгляды, улыбки и заботливое «выспись наконец-то», хотя блогер и сам пыхтел над несколькими проектами одновременно, задевали что-то в груди. Эта искренность и забота откликались в душе тем, чем не откликается на друга или просто хорошего знакомого. Поезд уже подъехал, а под ухом послышалось «Дань, а какой у тебя вагон?» — журналист тут же спохватился, понимая, что его шестой уже оказался далеко впереди. Ойкнув, Чак буркнул что-то про номер, побежав с вещами — поезд то стоит всего минут семь от силы!  — Даня, — совсем рядом, а затем что-то холодное дотронулось до его ладони. Обернувшись, Лазаренков увидел, что друг поспевал за ним, держа в руках чёртову сумку с макбуком! Мефисто так близко, сердце колотилось где-то на уровне кадыка, ведь бегать парень особо-то не привык, а тут пришлось за неимением времени. И Егор, сжимающий запястье сухими ледяными пальцами. — Ты сумку забыл. А ещё, видимо, и голову, раз залип на потрескавшихся губах. Господи, Лазаренков, это пройденный этап, тебе не нравятся парни!  — Спасибо, — прозвучало скороговоркой, и, взглянув на табличку, журналист понял, что едва не пропустил свой вагон. Достав билет и паспорт, он глубоко вздохнул — неожиданная пробежка по морозу не прельщала никоим образом. Вновь переведя взгляд в сторону Егора, блогер замер: Мефисто тяжело дышал, засунув руки в карманы пальто, за ним из трубы поезда шёл дым, белый вагон контрастировал в бледном свете фонарей со звездным небом. Это какая-то эстетика, глупая, но эстетика — это всего лишь небо, всего лишь человек в пальто, всего лишь вокзальные лампы и тухлые звёзды. Ничего особенного, но до чёртиков хотелось взять и сфотографировать это все, запечатлеть в памяти телефона или камеры, а потом пересматривать. Эстетику прервала очередь; Даня назвал имя и фамилию, отдав паспорт. Проводник устало выдохнул носом, черкая что-то в своём списке, пробормотав «проходите». Время прощаться.  — Ну что, хорошо добраться тебе, — Егор улыбнулся, в уголках глаз появились морщинки искренности. Он приобнял журналиста, хлопая по спине, передав сумку.  — Спасибо, — уже во второй раз произнёс Чак, прижимаясь в ответ. И времени так мало, а хочется подольше постоять так. Подольше быть прижатым к себе сухими холодными руками, подольше не протирать запотевшие очки. Хочется, чтобы эта улыбка, застывшая на губах, подольше не сходила. Такое странное чувство, ехать-то уже и никуда не хочется, лишь бы быть обнятым им вечно, хотя объятия длились от силы секунд пятнадцать. Егор усмехнулся куда-то в шею, грея своим дыханием.  — Надевай шапку, пёс рыжий, а то заболеешь. И становится так тепло от этих простых слов, что Чак не выдерживает и тихо смеётся, слегка сжимая пальцы на ткани тёплого пальто.  — Кто бы говорил, — ответил Лазаренков, прикрывая глаза. Надо отстраниться, но никак не получается почему-то. Стоят и обнимаются перед вагоном, как парочка.  — Возвращайся скорее, я буду скучать. Это вырвалось у Мефисто так естественно, словно и не звучало как-то не по-дружески. Парень отстранился, глядя на Даню с прищуром. Кажется, ему действительно пора идти.  — Ну, ты же дьявол. Можешь возникнуть где угодно, разве нет?  — Конечно, — Егор отошёл на шаг назад, продолжая улыбаться. — Как же без этого. И Лазаренков даже рад, что друг сам оборвал объятия. И отступил назад. Иначе он бы, наверное, не смог подняться наверх, таща свои сумки. Не смог усесться в купе, глядя на отстраняющуюся фигуру парня в пальто. Не смог бы отпустить. А Мефисто не смог бы стереть из памяти узоры, что Чак рисовал на стекле, когда они ехали к вокзалу и эту странную грустную улыбку на небритом лице журналиста.