Ревенант

Сакура резко теряет уверенность, когда остается с ним один на один. Нет рядом ни толпы гостей, ни партнеров, ни сотрудников. Никого и ничего, за что она могла бы зацепиться, как за нечто твердое и материализованное. Саске ведет автомобиль, не отрывая взгляда (внимательного, как будто расслабленного) от дороги, одна рука на колене, вторая на руле. Россыпь вен бледно-голубыми узелками прошивает его светлую кожу. Зрелище, знакомое Сакуре еще с подростковых лет. Она мысленно вздыхает и говорит себе: не думай об этом. О классическом двубортном пиджаке, от которого буквально несет запахом Саске (его кожа, смешанная со звенящим взлетом мускусно-яблочного парфюма) — не думай тоже. — Ты интересно смотришься на руководящей позиции, — говорит Саске, не поворачиваясь. Спокойно, равнодушно, будто бросил ничего не значащую ремарку своему сотруднику. — Интересно? — так же спокойно переспрашивает Сакура. — Да. — Ты тоже… выглядишь интересно. Он дергает уголками губ, будто она его посмешила, но недостаточно, чтобы издать полноценный смешок. Сакура складывает руки на груди, ей жарко и прохладно одновременно. Она хочет сказать ему, что… Но не решается. Вдыхает, выдыхает. Черт возьми, почему все ее навыки, самоконтроль, уверенность — ничто не работает рядом с ним даже спустя годы и годы? — И давно ты переехала? — спрашивает Саске, и ей кажется, будто у его вопроса двойное дно. — Около полугода назад, думаю, — она закусывает губу, съедая помадный привкус. — А ты давно вернулся? — Около пары дней назад. Ей кажется, что что-то не так. Они едут в тишине, снова накрапывает косой мглистый дождик. Его пиджак греет ей колени и одновременно холодит кожу как символ чего-то опасного и чужого. Может ли Саске стать ей чужим? Она сильнее кусает внутреннюю сторону щеки. Нет, у тебя паранойя, Сакура. — У вас с Наруто получился хороший дуэт. — Да, мы… — Сакура фыркает, почему-то знакомая тема расслабляет ее. Будто она вообще должна так сильно напрягаться рядом с Саске. — У нас с Наруто есть общий живой компонент. Саске улыбается, конечно же, уловив намек на самого себя. Но эта улыбка не касается ег глаз, она холодная, безвоздушная, и Сакура в который раз становится не по себе. Она сжимает его пиджак. — У тебя есть планы? — вдруг спрашивает Саске, и Сакура не сразу понимает, к чему он клонит. — Сейчас? — Ага. — План простой: обсохнуть, прочитать дикий контракт с вами и лечь спать. Завтра рабочий день. Он полуоборачивается, губы кривятся в насмешливой, не очень-то доброй улыбке. Чья-то фара высвечивает его лицо — красивое, жесткое, заинтересованное. — А ты теперь строго соблюдаешь режим? Помнится, — его взгляд проходится по ее лицу так медленно и осознанно, словно он касается, трогает ее физически, — раньше тебя мало волновало, во сколько вставать, когда ты ночевала у меня. Сакура не успевает проконтролировать себя — чувствует, как щеки заливает румянец, как жар бьет ей в лицо. Чертчертчерт. Черт! Она же не маленькая школьница больше. Проблема, конечно, в том, что и особо взрослой она себя не чувствует. Работа в фонде может сколько угодно звучать престижно и сложно, но по факту — Сакура всего лишь лицо, послушный болванчик, исполняющий чужие указания. Ее цели лежат совершенно в иной плоскости — медицина, хирургия, спасений жизней и наука. Благотворительность ей не идет. Она закидывает ногу на ногу, давая себе время, и Саске замечает это. Его глаза скользят вниз, к ее голым коленям, и тут же возвращаются к дороге. Боже, ей явно не кажется. — Люди меняются, — почти небрежно говорит она. — Все-таки три года прошло. — Мало это или много? — спрашивает Саске, выкручивая руль, сворачивая на светофоре. Сакура думает, что ему жутко идет его черный, тонкий свитер. Тот завидный случай, когда человек украшает любую одежду. — Смотря в какой перспективе смотреть. А для тебя? Мало это или много? — В контексте моих дел мало, — уклончиво говорит он, облизывает нижнюю губу. Не пялься! — В контексте же отношений, — он усмехается сам себе, — в самый раз, м? В самый раз? Он что, издевается? Это его простое «м?» почему-то оказывает эффект прибивающей гравитационной силы, притяжения слишком сильного для какой-то дурацкой буквы. Сакура сглатывает, вода льется по стеклам, замывает улицы. Рекламные щиты и вспышки блестят сине-красным, как скорая помощь. Для отношений три года тоже — и много, и мало одновременно, собирается ответить она. Хватит говорить со мной так аккуратно и обходяще, словно мы чужие, собирается сказать она. Но в итоге выдыхает честное: — Я не знаю, Саске. Я… — удивляется, как надломленно, странно-хрипловато звучит ее обычно уверенный, звучный голос. — Не знаю. — Что ж, — он не выглядит ни разочарованным, ни удивленным ее ответом. Он вообще выглядит так, будто ему убийственно все равно. — Это нормально — не знать чего-то. Тогда сейчас самое время узнать, Сакура. Са-ку-ра. Имя, произнесенное слогами, таким вкрадчивым тоном, словно каждая буква в ее имени (обычном, неособенном) имеет свое скрытое значение. Сакура вдыхает, чувствуя, как его запах забивает ей бронхи до верхних значений. Заставляет задыхаться, дышать им, как рицином. — Узнать что? — Сакура спрашивает только убедившись, что голос пришел в норму. Почти. — Поедешь ли ты ко мне? — К тебе? Господи, Харуно, у тебя, твою мать, слабоумие? Почему ты ПЕРЕСПРАШИВАЕШЬ, когда все ОЧЕВИДНО? Саске косит на нее взгляд, в динамиках играет неожиданный Дебюсси, девушка с волосами цвета льна. Сакура была уверена, что он терпеть не может классиков. — Ко мне домой, — объясняет он, как идиотке, и это не преувеличение. Сакура не уверена, разговаривал ли он с ней так раньше. — Сейчас, — и добавляет, чтобы уж наверняка: — На всю ночь. Сакура думает и не замечает, как сжимает коленки, как его пиджак сползает по сидению, поглаживая, царапая нежную прохладную кожу. Как Саске видит это и прячет в уголках губ что-то. Сакура доверяет ему. Даже больше, чем себе или семье или подругам. Она соскучилась. Во всех смыслах, эмоциональная часть нее без Саске до странного утончилась. Иссохла, оголилась до голого, нервного мяса под кожей. Саске нужен. Это длится с самого детства, еще даже до того, как они стали друзьями. Просто она когда-то упала в него и не смогла вернуться. Она хочет его. Во всех смыслах. У нее не было секса с тех пор, как он ушел — сколько времени прошло, больше трех лет? И все эти годы она что, жила как жалкая монашечка, потерявшая своего пастора? Нет, просто… Ей было не до этого. Сакура решительно кивает сама себе: да, точно, просто мне было слишком долго не до секса и вообще отношений, я пыталась восстановить саму себя из разрухи, пепла, руин. Сакура смотрит в окно, в мутные мокрые разводы, и понимает, что они даже не едут к ее квартире. — Ты уже все решил, — констатирует она, стягивая голос в подобие спокойствия. Она не злится, но… это спокойствие опасно. — Мы уже едем к тебе. — Я подумал, ты не откажешься, — слишком уверенный, твердый тон человека, который знает и ее, и свои желания. Сакура думает, что ей пора разобраться в своих желаниях тоже, но она может сделать это позже. Нет ничего плохого в том, чтобы поехать к нему, отдать ему все свое нутро, как обычно, выкорчевать саму себя для него. А потом зашивать наживую. Пластикой резочной подхватывать сердце. — Ладно, — хмыкает Сакура и даже удивляется, с каким новообретенным достоинством ей удается говорить. С какой гордой холодной спесью, которая лопается, стоит Саске по-настоящему посмотреть на нее. Не мимолетом, ни пройтись сканером по голым ногам или красивому лицу (это Сакура знает, принимает в себе: она стала красивой, красивее, чем могла бы вообразить в двенадцать), а вот так. Словно под внимание ему попадает каждый атомик ее тела, организма, души. Саске паркуется у кого-то двухэтажного пентхауса с собственной террасой, напоминает пентхаус, в котором жила Темари, когда они только познакомились. То же обилие сладких магнолий, вежливая, отутюженная охрана, мягкий желтый свет в фойе, реплики голландских и японских мастеров. Сакура ждет, пока Саске откроет ей дверь автомобиля, и он это делает. Дождь закончился, Саске помогает ей спуститься с высокой ступеньки машины (не очень-то легко на ее каблуках и под его выворачивающим взглядом), накидывает ей на плечи пиджак таким легким жестом, будто делает это каждый день. Сакура с удовольствием отмечает, что мысль (Саске каждый день ухаживает за девушками) не вызывает в ней никакой реакции. Не то чтобы ей все равно или она стала такая прогрессивная крутая девушка, просто — знает его слишком хорошо. Саске, при всей его элегантной манерности и небрежной этикетности, не любитель ухаживать за девушками, но за ней — всегда. С детства и по сей час. — Что бы ты делал, если бы шел дождь? — полуулыбнувшись, спрашивает Сакура, вскидывает на него взгляд. Ей немного забавно от бессмысленности своего вопроса и приятно, что Саске выше, ее макушка упирается ему в гладкий подбородок. Так близко он стоит, размеренно дышит, ему комфортно. — Как бы я тебя закрывал от дождя? — Саске хмыкает и проводит ее в лобби, пропуская вперед и придерживая ее поясницу. О, эту его привычку она прекрасно помнит. Как он всегда-всегда придерживал ее чуть ниже спины, то ли помогая (с чем?..) то ли предъявляя права на нее. — Да, — говорит Сакура. Она не знает, какой ждет ответ, но точно не тот, что следует. — Я бы тебя не прикрывал, — насмешливо говорит Саске. И Сакура думает, что способна ударить его за такой дерьмовый юмор. Потому что… он же точно шутит? В его взгляде (мефистофельский, черный, далекий) что-то мелькает и гаснет. — Я бы припарковался в паркинге. Подземный паркинг, ну конечно. — Такой логичный и невесёлый ответ, — она притворно вздыхает, они идут к лифту, консьерж низко кланяется. — Кажется, в твоем духе, м? Саске склоняет голову вправо и впервые, — наконец-то, — выглядит немного сбитым с толку. Ее «м?» производит впечатление, Сакура уверена в этом. Она, в конце концов, напрягла каждую голосовую связку, чтобы это произвучало так — на грани невинности девы Марии и куртизанки. Они входят в лифт, коротенькое дзинь. Саске смотрит на нее долгие, раскуроченный миг — толкает к стенке, когда двери за ним еще даже не закрылись, когда какая-то пожилая дама стояла неподалеку и нянчилась с чихуахуа. Сакура больно бьется лопатками о зеркало, голова покруживается. Саске сцепляет ее запястья в одной руке, прижимает их к ее пояснице и наклоняется. Близко, до сдавливающего удушья. Его дыхание (свежесть, лимон, шоколадная конфета) у ее виска. — А ты хорошо знаешь, что в моем репертуаре, Сакура? — спрашивает тихо, мазнув носом по ее волосам. Она думает, что сейчас они пофлиртуют или еще что-то, что ей нравилось в прошлом, но у Саске, видимо, свои планы. Он не дает ей ответить — вжирается в нее поцелуем. Поглощающим, жадным, ничего не отдающим. Оттягивает ее нижнюю губу зубами, Сакура мгновенно отвечает. Приветственно впускает в рот его горячий язык, вздрагивает, когда его рука спускается ниже и сжимает ее бедро на краю юбки. Ткань там станет окончательно измята. Может, ей не следует позволять ему все — снова и снова, будто она кружится на карусели, ее тошнит, ей хорошо, ей экстазно, но это не остановить. Может быть, но в этот момент слишком все равно. Сакура не понимает, как и когда он втаскивает ее в свой дом, когда за его спиной громко хлопает дверь. В коридоре темно, на ее теле, везде, его руки — точно знающие, что. Ему Можно Все. — Саске, — зовёт его по старой привычке, ибо это необходимо, чтобы чувствовать его здесь, с собой. Сакура задыхается, кусает губу, когда он приподнимает ее прямо там, в черноте коридора, и всасывает кожу на ее шее. Ее позвоночник упирается в какую-то твёрдую, жёсткую полку позади. Сакура раскидывает руки и упирается ладонями в, кажется, полочку/подставку/шкаф, что-то падает, трещит в дребезги. Упс. Она громко, бесстыдно стонет от его резких, хищнических движений. Саске заставляет ее обхватить его талию ногами на все тех же каблуках — бежевые лодочки, тонкий подъем, подошва мокрая и грязноватая после дождя. Ее голова вжимается в стену, затылку холодно. Но на губах — безумный костёр, когда Саске проводит по ним большим пальцем, оттягивает уголок губы и ее язык мажет по коже его пальца. Очень интимно, очень эротично. — Скучала по мне? — глухо спрашивает он, сжимает ее груди, оттягивает косточку лифчика через ткань и, подумав секунду, разрывает стройный ряд пуговиц на ней. — Очень, — она выдыхает ему в губы, их поцелуй как… — Ах, Саске… — полузадушенный стон, его тёплые, влажные губы сжимают ее сосок. Лифчик все ещё стягивает грудь, рубашка тугим комком собралась на локтях. Какое-то садистическое, жёсткое трение материала, кожи, швов. — Хочу, чтобы ты показала, как сильно скучала, — низкий, сдавленный шёпот ей в рот. Смешанно дыхание, силуэт Саске почти неразличим в темноте. Только голодный, доминантный, все ещё странно-далекий блеск глаз, волосы сливаются со свитером, его натянутые брюки врезаются ей в бёдра. Сакуре удобно и неудобно одновременно. Их поза, то, как он ее сжимает и сдавливает, какая-то болезненная, неправильная. Близкая к ненормальной, близкая к чему-то, что ей могло бы быть противно, если… Саске бесцеремонно задирает ее юбку, будто ясно чувствует, когда ее разум начинает просыпаться и уходить в ненужную ему сторону. Щёлкает бляшка ремня, у Сакуры болит шея от его животных, ледяных поцелуев. — Саске, показать… что?.. — его слова как-то невовремя врываются в прослойку мозга. Что он хочет? По ее мнению, здесь все и так до стыдного, плохого очевидно. Саске проводит ладонью у неё между бёдер; собирает на пальцах влагу и, посмотрев ей прямо в глаза, резко входит. Ни презерватива, ни… чего-то знакомого в его взгляде. Если бы Сакура успела, если бы у неё была хотя бы миллисекунда, она сказала бы ему остановиться. Не трахай меня так, будто тебе все равно. Не входи в меня с таким взглядом, будто возбуждено только твоё тело. С такой затаенной пустотой в глазах, словно ты ничего не чувствуешь. Сакура не сразу слышит свой всхлип. Ей очень, очень хорошо — это ощущение, как он растягивает ее в ширину, тут же проникает сильнее, резче, дальше, растягивая в глубину. Горячий, твёрдый, обожаемый внутри. И в то же время это всхлип по чему-то, чего она ждала и что не произошло. Воссоединение, восстановленная близость, которой у нее может быть и не было. Они ведь так и не успели, у них не было ничего твёрдого, официального, ничего, чем она могла бы гордиться. Сакура вдавливает ногти в его шею, полностью перенося вес на Саске. Пытаясь то ли напомнить, кто перед ним, то ли просто сделать ему больно — за все. За прошлое и за сей час. Когда он кайфово, охеренно, жестко, но все же имеет ее, вбиваясь в неё быстро и с размаху. Телом Саске в исступлении. Сакуре это очевидно по его тяжёлому, сбивчивому дыханию, по капле пота под ухом. По тому, как он слегка рычит, прикусывает ее хаотично и беспорядочно, не контролируя себя. Как он сжимает ее бёдра, умудряясь пришлепывать ее по ягодице и удерживать ее на весу, припечатывая к стене. Но его лицо. Боже, Сакура никогда не видела у него такого выражения во время секса. Холодный разлом, инопланетная пустота, отрешённость. Он будто ебется с идеальной, своей личной, выращенной под него шлюхой, а не девушкой, не даже лучшей подругой. Сакура стонет, втягивает воздух, когда кончает в первый раз, все тело взрывается, будто все это время кто-то натягивал резинку и наконец отпустил ее. Получается резко, сильно, мимолётно. Ей, может, достаточно, но Саске очевидно нет. Он опускает ее на ноги, тут же разворачивает лицом к стене (к зеркалу, как оказалось) и входит в неё сзади. Сакура краешком сознания, ещё не снесённом оргазмом и самим Саске, думает, что, возможно, он заставил ее отвернуться специально. Чтобы она не смотрела ему в глаза. Чтобы не видела, не понимала, не анализировала. Шутка в том, что Сакура и без того перестаёт это делать рядом с ним. Саске сжимает ее волосы на затылке, давит, больно-приятно, вжимает ее щекой в запотевшее зеркало. Сакуру трясёт от амплитуды и скорости его движений, от неудобных после дикого секса каблуков, от того, как бесконечно ей хорошо физически и как странно, драматично ей эмоционально. Ощущение, будто ей манипулируют, ее используют — и одновременно, словно ее о-обо-жа-ют. — Блядь, — на выдохе говорит Саске, прикусывая ее плечо, держа ее за волосы и за съехавшую на руки рубашку жаркими пальцами. — Я не знаю, чего хочу сейчас больше. Заставить тебя мучиться от кайфа или трахнуть в ротик. — Можешь делать все, чт-то хочешь. Кажется, это уже стандартный ее ответ ему. Кажется, Саске думает о том же, судя по мрачной, сумрачной ухмылочке на его закусанных губах. — Тогда… пока я в городе, — толчок до конца, ее вскрик, его ладонь на ее клиторе, — я хочу сделать с тобой все, что не успел в последнее лето здесь. Как далеко ты позволишь мне зайти… — немягкие, грубоватые касания, медленные, глубокие движения, — Сакура? Это второй оргазм, и в этот раз все ярче, интенсивнее, дольше. И сложнее. Саске не перестаёт двигаться в ней, не перестаёт поглаживать ее меж ног, и Сакура пытается оттолкнуть его. — Не могу, я не могу больше, Саске, — почти хныканье, почти злой приказ. Саске это не останавливает, Сакура осознанно, намеренно царапает его руки. Хватит, твою мать! Это не секс, это издевательство, это на грани разрыва на убитые кусочки, будто он паразитирует на ее помешанности на нем, будто свет, которого и так мало, сжирает этими жестокими толчками и следами на ее теле. Плечи, грудь, бёдра, талия. Сакура знает, где у неё болит после него. Как ноет, тянет промежность, как натирает клитор, когда Саске вот такой. Отключивший свои тормоза. Желающий ее без остатка, на десерт, на завтрак, на ужин — всегда, когда ему приспичит. Только в этот раз Сакуре кажется, что он ее наказывает за то, чего она не делала. — Прошу, — тихий шёпот в мутную гладь зеркала, когда Саске доводит ее до третьего оргазма. Едва ощутимого, поверхностного и при этом разрывающего каким-то темным аккордом. Эта темнота идёт от Саске, выдавливая воздух из коридора, пока он крупно вздрагивает, опускает ее на колени, прогибает в пояснице и кончает ей на прогнутую спинку, марая застежку лифчика, волосы, рубашку. Саске длинно выдыхает, Сакуру трясёт. Он отряхивает ещё стоячий член и застёгивают брюки. Наклоняется к ней, доставая из кармана платок. Она замирает, как стеклянная статуэтка, пока Саске педантично вытирает ее спину платком, потом влажными салфетками. Ее бьет чистыми волнами лихорадки, на спине, там где была его сперма, будто прицел. Что это… такое?