Карточки

Николай Васильевич старался не запутаться в своей одежде, которую он наспех натягивал на влажное тело: писатель так часто просыпался в холодном поту, что к этому привык даже его слуга, меняющий простыни практически ежедневно, чему любая дама бы позавидовала. Сейчас сам Яким был внизу, отдавал распоряжения по завтраку для молодого барина, так что помощи ждать было неоткуда, и потому Гоголь, победивший в схватке с черным одеянием, делающим из него ворона, вырвался из своей комнаты и, задыхаясь, полетел в сторону комнаты Гуро. Озарение, случившееся с ним в очередном ночном кошмаре, могло помочь делу, которое было настолько запутанным, что любой следователь давно бы бросил все да и уехал обратно в Петербург. Но Яков Петрович был профессионалом, и любые сложности он встречал с распростертыми объятиями, чем его новоиспеченный помощник только восхищался, кидая взгляды загнанного зверя на фигуру, знакомую всей центральной России. В дверь он даже не постучался — влетел на всех парах, уже зовя детектива по имени, и стремительно приблизился к мужчине, сидящему за коротким обеденным столом, который был приспособлен под письменный. Если бы мозг Гоголя не был воспален вечными страданиями, мистикой и нередкой ненавистью к себе, он бы остановился и понял, что Гуро занят, и принять его не может. Но было уже поздно. — Яков Петрович, — снова начал писарь и запнулся на полуслове, открыв только рот и устремив взгляд пронзительно голубых глаз на стол. Среди бумаг по нераскрытому делу пестрели эротические карточки, которые были в обиходе у многих повес того времени, и одну из них следователь только что убрал из рук. Именно на нее и смотрел сейчас Гоголь, не понимающий, почему на изображении в крепких, совершенно не дружеских объятиях нарисованы два мужчины и во что он только что нетактично влез. — Я... — писарь поднял еще более побледневшее лицо на Якова, хватая воздух ртом и изо всех сил пытаясь сказать то, что хотел несколько минут назад. Живот скрутило. — Николай Васильевич, на Вас лица нет. Что же, опять приступы? — Гуро даже не пытался закрыть бумагами или руками картинки, которые отпечатались в мозгу Гоголя каленым железом, наверное, на веки вечные, и поднялся с места, оставаясь возле стола и не пытаясь приблизиться к и без того испуганному юноше. Он издевается над ним, он просто издевается. — Мельница. Нужно спешить, я все объясню по дороге, — в горле пересохло, писарь говорил быстро и тихо, стараясь не зайтись в кашле. — А как же позавтракать? — Яков, ничуть не смущаясь, собрал карточки в стопку и убрал их в сундучок, что стоял на кровати. Во всех его движениях была такая естественность, что Гоголь на мгновение засомневался, действительно ли в его России ссылают таких мужчин, как следователь, в Сибирь, или того хуже — лишают жизни. — Да некогда нам завтракать, — проворчал юноша, решившийся на дерзость в сторону старшего и более уважаемого в обществе человека, отворачиваясь от детектива и направляясь на выход. Ему было не по себе. Казалось, что Гуро вскрыл его тело, как тело убиенной несколько дней назад, сжал в своих пальцах сердце писателя, перемешал все его внутренности и зашил вновь. В спину ему ударилось насмешливое фырканье Якова, и оттого Гоголь совсем потерял голову, пытаясь поскорее вырваться на свежий воздух. Лучше бы он никогда не знал о предпочтениях детектива. Лучше бы сегодня ночью разорвали его вместо Ганны.

***

Гоголь напился сразу же после того, как ушел от главы местного управления полиции. Ему было не впервой пить в одиночестве до потери всякой возможности здраво мыслить и ориентироваться в пространстве. Плохо было лишь то, что уходить из питейного заведения ему пришлось одному — многие здесь на дух не переносили ни детектива, ни его помощника, а Яким по наставлению самого Николая был отпущен до завтрашнего утра. С трудом переставляя ноги, писарь по стеночке вышел из душного кабака, дергая вниз ворот одежды и пытаясь вернуть способность дышать. Мысли об оторванной руке, лежащей в поле, и существовании нечистой силы, что может поднять человека за горло без особого труда, были не такими неприятными и тошнотворными, как его утреннее открытие, мигренью отдававшейся в голове. Презирал ли он Якова сейчас? Скорее всего. Презирал ли он себя за то, что продолжал испытывать необъяснимое влечение к детективу даже после этой непрошеной новости? Определенно. Находясь в дымке рваных рассуждений и выпитого алкоголя, Гоголь дошел, наконец, до постоялого дома в десятом часу. На улице стемнело, пошел мелкий дождь. Никого не было рядом, все попрятались в своих домах, боясь теперь выходить за пороги с наступлением сумрака. Один только потерянный в этом мире Николай Васильевич шел по грязи, цепляясь за вещи в поиске хоть какой-то опоры, падая уже во второй раз и поднимаясь с большим трудом. Ничего не хотелось. Апатия накрыла с головой и увлекла в свои мертвецки ледяные объятия, такие же холодные, как и назревающий ливень. Возможно, это безразличие ко всему и послужило отправной точкой к тому, чтобы нарочно войти не в ту дверь и оказаться на пороге у Якова Петровича непрошеным гостем. — Опять без стука? — Гуро поднял глаза от бумаг, которые он только что заполнял. В голосе не было желчи, но вопрос был пропитан таким укором, что писарю стало стыдно, и он в ту же секунду замер на пороге, не осмеливаясь теперь сделать ни шагу. Что это он себе вообразил, пока шел сюда и думал о том, что поговорит с мужчиной один на один? Следователю, судя по всему, было не до растрепанного грязного юноши, так что он просто продолжал писать, не поднимая даже головы в сторону визитера. С первого дня их знакомства этот мужчина был слишком добр к Гоголю, который, по сути, являлся никем и имел обыкновение раздражать людей одной только своей болезненной фигурой, маячащей перед взором. Какое-то время напившийся барин смотрел на Якова, пытаясь проморгаться и понять, чего он хочет от него, но только сильнее запутался в собственных мотивах. И тут несостоявшемуся писателю стало до того жаль себя, вечно одинокого, ни на что не годного и пропивающего состояние родителей в очередных приступах депрессии, что подрагивающий влажный туман застил его глаза, размазывая краски помещения и сидящей в центре фигуры в одно нелицеприятное месиво. Он уже развернулся обратно, чтобы уйти от Гуро и этой треклятой комнатушки подальше, как вдруг запнулся о порожек, появившийся непонятно откуда, и полетел на соседнюю стену в коридоре лицом вперед. Сильный удар головой выбил из глаз десятки искр, а падение на пол закончилось разбитой кровоточащей губой и ссадиной на подбородке. Дверь, за которую он цеплялся при падении, громко захлопнулась, создавая ненужный шум и эхом отдаваясь в и без того больной голове писателя, распростертого на полу. Он пролежал так какое-то время, чувствуя как по носу и щеке ползет не то слеза, не то влага дождя, после чего перевернулся, сел и попробовал подняться. Не вышло. Оставшись сидеть на полу, вытянув ноги в сторону захлопнувшейся двери, Гоголь ушел с головой в свои мысли, ожидая, когда алкоголь хотя бы частично покинет его бледное тело и позволит совладать с собственными конечностями. Скрипа половиц и дверных петель он не заметил, так как думал о доме, матушке, Якиме, Лизе, ее муже, расследовании и своей истинной сущности, да еще и в сон клонило так, что впору было абстрагироваться от происходящего и вовсе отключиться. Неудивительно, что стоящего в дверях Якова он заметил только тогда, когда тот переступил через ноги писаря и приблизился к нему, наклоняясь над сидящим. Гоголь отшатнулся от приближающегося настолько, насколько позволяло ему его затекшее тело, но Гуро все равно поставил его на ноги и, обхватив за торс, повел в комнату самого Николая. Тот обвил одной рукой чужую шею и вцепился в одежду детектива где-то на груди, чтобы не терять равновесия. Следователь молчал, потому что говорить было нечего, и эта тишина разъедала молодого писателя изнутри. — Простите меня, — выдавил Гоголь, когда Яков толкнул незапертую дверь и вволок безвольное тело своего помощника за порог. — За что же вы извиняетесь, Николай Васильевич? — чужой голос был на удивление бодрым, уверенным и оттого успокаивающим. Растрепанный юноша не ответил, позволяя следователю довести его до кровати, снять с него черные одежды и грязные сапоги, оставив в одном только белье. Ночную одежду Гоголь надел сам, когда Гуро выудил ее из сундука и терпеливо проследил за тем, чтобы писарь оделся и сел, наконец, на кровать. Тогда Яков кивнул и, желая доброй ночи, направился было к себе, но его окликнули. Вздыхая поглубже, мужчина на каблуках повернулся к приближающемуся к нему Николаю и вопросительно взглянул на него. — Да, Николай Васильевич? — неприкрытая насмешка над нерасторопностью и глупым поведением ассистента резала слух. Глаза юноши опять увлажнились, но он стойко сдерживал подступающие слезы, меняясь в лице и делаясь каким-то озлобленным. Вероятно, испытывая свою решительность на прочность, Гоголь в мгновение ока оказался возле Гуро и, схватив его за грудки, вцепился в чужие губы. Неуклюжий поцелуй продолжался не дольше секунды, ибо Яков сам вцепился в плечи юноши и отстранил его, заставляя сделать шаг назад. Его глаза метали молнии, черты лица стали строже и острее, и под этим взглядом Николай Васильевич стушевался, сожалея о своем глупом решении найти поддержку в лице следователя. — Я, право, не знаю, что на меня нашло, — Гоголь схватился за голову, опуская взгляд и сжимая в кулаках пряди своих смоляных волос. — Простите, Яков Петрович. Его гулкий голос перешел в хрип, и писарь закашлялся, ощущая впрочем, что рука Гуро, до того сжимающая его плечо, уже схватила темноволосого за ворот рубашки. Приготовившийся к чему угодно — удушению, удару, оскорблению — Гоголь поднял испуганный взгляд голубых глаз на Гуро. Тот смотрел на него своими колючими темными глазами и этим доставал до самых внутренностей писателя, уже инстинктивно наклонившегося назад, пытаясь защитить себя от зарождающейся ярости детектива. Яков медленно склонился над писарем, угрожающе приближая свое лицо к лицу Николая и глядя на него исподлобья. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ Напряженное молчание затянулось, и Гоголь, до того момента ожидавший удара, наконец все понял. Он аккуратно положил свою дрожащую ладонь на плечо Гуро, чтобы удержать равновесие, и, сглотнув, вытянул шею в сторону следователя, пытаясь заметить любое изменение в его лице. Когда между их лицами оставалось несколько сантиметров, Гоголь невесомо, будто проверяя реакцию, прикоснулся своими губами к губам детектива. Не встретив сопротивления, он рвано вздохнул и повторил свою попытку, за что долей секунды позже был впечатан в стену. Яков не дал своему ассистенту даже сделать глоток воздуха, который он выбил из него, когда толкнул юношу, и вцепился в его губы. Дрожащий от противоречивых чувств Гоголь только старался не задохнуться и выдержать напор мужчины, который целовал его так долго, что от недостатка кислорода закружилась голова. От доброжелательного следователя не осталось и следа: писарь убедился в этом, когда дернулся от ощутимого укуса в шею и вцепился руками в крепкую мужскую спину, зажмуривая глаза и стараясь терпеть происходящее тихо, чтобы никто из соседей не мог подумать лишнего.

***

Возможно, все это было таким же сном, как и ночная встреча с Лизой и Оксаной, вот только боль, отдающаяся во всем теле, крик, рвущий горло на части, и чувства, превращающие все его сознание в одну пульсирующую мысль о единственном человеке, рядом с которым он чувствовал себя защищенным, были настоящими, когда Николай Васильевич смотрел на умирающего в огне Якова и в кровь царапал чужие руки, удерживающие его от полыхающей избы.