Сказка в неоновом свете

Сказка в неоновом свете. Это случилось осенним утром. Я как всегда собирался на работу и тут раздался звук удара в окно. От неожиданности ключи выпали из рук на пол, я нагнулся за ними, и тут раздался второй — уже со звоном битого стекла. Звук раздавался из кухни. Я прошел туда, стараясь не шуметь и крепко стиснув в руке свой любимый зонт, против своей воли держа его так, словно это был меч или шпага. Когда я уже вошёл, среди осколков стекла под рёв бушующей за окном бури я увидел птицу. Грач, откуда-то из глубин памяти прилетела мне подсказка… Но, это был вовсе не грач, и даже не птица, на меня смотрело весьма странное существо, похожее на сову, с телом кота. Удара о стеклопакет оно съёжилось, сложилось гармошкой. Оснований верить в том, что оно было живым, у меня не было. Я наклонился, чтобы без лишних церемоний бросить тварь в какой-нибудь пакет, но тут услышал тихий полустон-полухрип. Кажется, он ещё дышал. Кем бы ни был этот недосфинкс, его точно следовало показать Кощею. Одному лишь Горынычу было известно, как давно он основал наше Сказово — последний анклав героев Историй, или, как их еще называли, Сказаний. Но даже Горыныч не знал, что же Кощею было известно на самом деле. Куда уж мне, Большому, Страшному и серому, который в Родных Землях умирал несчётное число раз. Как бы там ни было, а за окно я в администрации счет выставлю. Теперь надо всё-таки разобраться, что за сказочный урод прилетел в моё окно. Для меня это был просто какой-то ФранкенГарфилд или какая-нибудь другая ошибка природы. Я его вертел в руках, не обращая никакого внимания на протестующие стоны и то, что брюхо, где у него должны были быть ребра, оказалось подозрительно мягким и податливым. Решено! Я аккуратно уложил тварь на разделочную доску и плотно замотал кухонным полотенцем. После я достал телефон и набрал номер приёмной Кощея. От одного этого голоса я становился ручным пёсиком. Василиса… Она всё так же беспросветно сохла по Ваньке, а последний открыл для себя все прелести мира простаков, включая доступных и не таких мудрых женщин. Муд… — Администрация! Слушаю Вас! — Василиса? Это Серый, служба безопасности. У меня ЧП и мне Кощей нужен. Срочно. Я такой херни никогда не видел. И с тебя деньги за разбитое окно. — Кощея нет. Уехал. Уже три дня в Сказово не появлялся. Могу дать Горыныча, он его временно заменяет на посту главы администрации. Но вообще и его бы лучше не беспокоить, он ведет прием, а ты сам знаешь, что у нас бывает во время приёмов. Прекрасно знаю. Крики, ругань, отборные маты и обвинения в коррупции. Странно что про Кощея не выложили что-нибудь в сети под названием «Он вам не Костян», например. — Не, не надо Горыныча. Кто у нас по магическим тварям есть? — А она магическая? Чтоб вы поняли. Есть существа сказочные, они есть в легендах, сказаниях и устных преданиях. А есть какие-то чудные флуктуации из Родных Земель, которые мы называем «магией». Котосов, который, похоже, начал приходить в себя, явно был из второй категории. — Уверен. Встретил бы такое в Родных Землях — у меня было бы на одного друга больше. Такой же урод. — Очень смешно. Попробуй к Яге обратиться. Она уже закончила с производством чар на сегодня, так что занята только бумажной работой. А ты сам знаешь, как она её не любит. Хватай свою тварь, бери бутылку виски — и она тебе расскажет такое, что и сама давно забыла. — Спасибо, Вась. И это… Там новый фильм в кино… Может, сходим после работы? — Извини, занята. Если это всё, у меня есть дела, пока. Сухой щелчок, гудки. А ведь я даже не уточнил, какой день и какой фильм… Ладно, пора ехать в Администрацию к Яге. Наспех завесив окно шторами и прихватив с собой Далмор 68-го года, я взял котосова под мышку и вышел из квартиры… На улице вовсю лил дождь. Соприкасаясь с землей, чистые небесные воды обращались мутными грязевыми потоками, кровью и лимфой города, в котором я живу. Машина оказалась в сотнях двух метров от подъезда: прошлой ночью я приехал с работы очень поздно, и такой привилегией, как выбор парковочного места, уж точно не располагал. Наспех бросил животное на пассажирское кресло, я завёл двигатель. Тот сначала громко чихнул, потом машина содрогнулась всем своим серо-стальным телом, и только потом сделала то, что принято называть «завелась». Я в тысячный раз пообещал себе, что когда-нибудь загоню её на ремонт и дам недельный отпуск ей и себе, но не сегодня. Сегодня мы, пыхтя и покачиваясь, поедем на северо-запад Москвы, в Сказово. Яга сидела в своей обычной конторе на третьем этаже, там же была и её лаборатория. Когда я вошел, я увидел за столом молодую блондинистую девушку в очках-бабочках. Глаз не было видно из-за бликов стекол, а сама она с выражением крайнего отвращения на лице что-то выводила на бумаге. И рядом стояла еще пачка. Явно не тот случай, когда у сотрудника есть стимул быстро и эффективно работать. Услышав шаги, Яга подняла голову. Блики со стекол очков исчезли, и сейчас на меня смотрели пронзительные зеленые глаза с трудночитаемым выражением. Увидев дышащий сверток у меня в руке, она молча протянула руки. Я так же молча его протянул Одной рукой Яга держала разделочную доску, из другой так и не отпускала чашку с черной дымящейся жидкостью. Я намеренно не называл содержимое её чашки словом кофе, так как не был уверен, что это он и есть. Спустя секунд доска вернулась ко мне.- Разверни. Я начал разворачивать полотенце. Яга взяла кружку в обе руки и внимательно за мной смотрела, пока не спросила ни с того ни с сего: — Скажи, на чем ты его сюда вёз? — На Чудовище. — Чудовище? Я произнес это вслух?! Вот ведь курва! Если что нам и давали накладываемые Ягой чары, так это яркие человеческие черты. Яга, вечно молодая в душе, стала эффектной блондинкой, Кощей — сухим, подтянутым и очень серьезным джентльменом, а меня не обделили обилием сарказма и самоиронии. Красавицы мне не светило ни в одной из Историй, так пусть будет рядом хотя бы Чудовище, рассудил я, покупая тогда себе машину… — Тойота-Хайлакс. — Та развалюха! — Она все ещё моложе тебя! — Эй! Так, правило Сказово номер один: не злить ведьм. Никаких и никогда. А если злить, то… — Ну, не злись, Ягуль, смотри, что я тебе привез… — с этими словами я выставил на стол Даллмор. Было приятного смотреть на то, как зелень под толщей очков вспыхнула яркими изумрудами. — Прощаю, так уж и быть. А спросила потому, что у твоего Хомячка… — Это Чудовище! — У твоего Хомячка раздолбана подвеска, и после первого сильного удара он во время транспортировки пострадал ещё сильнее. Пока точно могу сказать только одно: хрень магическая, и из Родных Земель она явно шмякнулась прямиком к тебе. А теперь… — повелительным жестом она приняла у меня существо и, нежно его поглаживая, подала другой рукой папку. Я ее взвесил в руке: там лежало от силы два листа бумаги. — Это новое дело? — Да. Я буду разбираться с твоей находкой, а ты разберись с нашей пропажей. Пропал Оле, наш сказочник и летописец. — Твою-то… Похитили? — Я не знаю. Горыныч велел лично в руки. Если кто узнает, что Оле пропал, начнётся паника. Повисла неловкая тишина. Я не знал, что сказать. Оле был нашим общим другом и почти братом, он знал о Сказово всё и даже больше… И от него зависело, вернемся ли мы в Родные Земли. От нарастающего осознания того, что может потерять всё Сказово, и что мне придется разбираться с этим даже без помощи Кощея, у меня начала болеть голова. Мир начал расплываться перед глазами. Пока оставались крохи создания, я подошёл к столу и сделал из бутылки пять больших глотков бархатной янтарной жидкости. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что я совершаю страшнейшее надругательство над благородным напитком, но тогда меня это не беспокоило. После виски мир стал чётче, хоть и стоило мне это приподнятого настроения и ватных ног. Поняв, что уже с утра я устал мертвецки, я позволил себе развалиться в кресле напротив Яги… Ох и нельзя мне было это делать… Я оказался под водой. Где-то надо мной вспыхивали яркие розовые, лиловые и голубые огни, высвечивая изумрудные красоты глубин, в которых я оказался. Вокруг меня плавали красивые женщины с рыбьими хвостами, ласково водя теплыми и шершавыми пальцами мне по спине, рукам и лицу. Я словно бы висел в этой изумрудной тишине и на мгновение оказался в состоянии абсолютного блаженства. Пока не раздался Голос.- Волк! — Да, Оле! — Волк, я в беде. Возможно, я уже умер. Это я послал то существо. Оно должно натолкнуть тебя на правильный путь. Найди меня. И Кощея. Найди! Вода над моей головой начала наполняться грязно-багровым мерцанием. Русалки вдруг превратились в огромных и гибких мурен. Они всем скопом впились в меня на начали рвань на части. Из-за багрового мерцания я даже не видел, то из меня вытекает кровь. Хотелось закричать, но изо рта вырывались только пузыри воздуха. Одна из рыбин поднырнул мне куда под подбородок. Я проснулся. — Серый! — Что? — Я подпрыгнул на месте и весь обратился в слух. Но вся сосредоточенность рассыпалась в пыль и уступила место усталости и вялому удивлению, когда я понял, что я уже не в конторе Яги в администрации. Вместо этого я оказался в каких-то апартаментах. Стены обтянуты гобеленами, приглушённый свет, все окна занавешены… — Я что, в борделе! — Нет, ты всего лишь у меня в квартире. Я инстинктивно повернул голову в направлении источника звука, и тут же голову пронзила острейшая боль. Сразу вспомнился тот случай в Митино, когда Дровосек снова поцапался со Львом, а я полез их разнимать. В итоге, почти час у меня из головы торчал топор. Нас трудно убить, но боль мы чувствуем, как и все. И сейчас мне было больно примерно так же. — Серый, ты придурок, ты в курсе вообще? Ты помнишь, в какого объема бутылках выпускался коллекционный Даллмор? — Литр… Или полтора… — Ты залпом приговорил половину бутылки. И сразу же уснул. Ты вообще спишь? — Ну… Работа у меня такая… Ноги кормят. — Ох, ну и полудурок… Наконец, избегая боли и резких движений, я смог посмотреть на Ягу. Сейчас она сидела в вольтеровском кресле напротив постели в одном тоненьком халатике. И тут я осознал, что сам я почти голый. — Мы не?.. — Успокойся, я храню твою девственность для Василисы. И не надо такую рожу корчить. Все видят, как ты на неё смотришь. Кроме неё, — Яга как-то странно посмотрела на меня поверх своих очков. Этого взгляда я понять не смог. — Ты кричал во сне. Что ты видел? Наши сны не случайны, сам знаешь. — Я видел Оле. Он сказал, что это он отправил к нам ту тварь. И просил найти Кощея. И там были русалки. И еще он говорит, что скоро умрет или уже умер. А потом эти русалки стали муренами и разорвали меня на части. — Больше похоже на бэдтрип, не находишь? — Да, точно. Но говорю то, что видел. Я и сам не верю в часть с Оле, я был слишком потрясен, но вот просьба найти Кощея… — ко мне медленно возвращалась жизнь. Я уже смог приподняться и по достоинству оценивать достоинства Яги и её новой избушки. — Он ведь Сказово в последний раз покидал в 39-м, да? И мы все знаем, чем всё кончилось тогда. Это меня тогда очень… — я мучительно подбирал слово… — насторожило. Да, именно насторожило. Яга явно не знала, что и сказать, а я из-за сильного похмелья ничего сказать и не мог. Я снова рухнул на подушки, и боль яркими пульсарами заполнила все пространство под моими веками. Не знаю, сколько я так пролежал, но скоро надо мной раздался голос Яги. — Так, я не хочу показаться нерадивой хозяйкой, но будь так добр, выметайся из моей постели и езжай работать. Одежда рядом на стуле. Машина припаркована внизу. Куда поедешь? — К Соловью, наверное. Надо отработать вариант с похищением, поспрашивать у него в притоне. Потом домой к Оле. Может, к вечеру чего и найду. — Я к вечеру приведу твоего дружка в чувство. Всё, теперь иди. И старайся не дышать на людей. В прихожей я уже собрался было, когда понял, что со мной нет моего зонта. — Волк, — Яга протянула мне его. Деревянная ручка приятно легла в руку. — Когда ты пьян, ты его ни на шаг от себя не отпускаешь. Интересно, почему. Я пожал плечами и собрался уходить, как она вдруг бросилась когда мне и крепко чмокнула в щеку: — Ты не такой плохой, как они все говорят… По-настоящему прийти в себя я смог только в машине, где держал фляжку с Араратом. Дождь хлестал по окнам, и огни вечерней Москвы причудливо преломлялись в его потоках, отправляя меня в ту из стран чудес, в какой мы никогда не будем по-настоящему, но бываем всегда. Грёзы о спокойной жизни в городе вечного вечера и дождя преследовали меня почти всю жизнь. Но мне так и приходилось оставаться сторожевым псом этого города. Большим, Страшным и злым. Я подумал о Яге. Со сменой внешности она уже не раз и не со мной разыгрывала роковую блондинку, но тут что-то из ряда вон. Может, исчезновение Оле подкосило и её. Барабанная дробь дождя по стеклам и мягкий неон постепенно сбивали градус возбуждения, рисуя цветными ручейками по лобовому стеклу очертания плана моих дальнейших действий. В какой-то момент я просто завёл двигатель Чудовища и уверенно тронулся в Выхино, в логово Соловья. Не глядя в сторону магнитолы, я отработанным движением вставил один из компактов, которые сам для себя и записывал. Предстоит очень длинный вечер… Даже в таком филиале Ада на Земле, как Выхино, есть свой собственный филиал Ада. Там отбросы со всех концов этого забытого Богом и Дьяволом уголка стекаются, как тараканы на свежий кусок гнилого мяса, чтобы отдаться во власть всего того, для чего когда-то были созданы: чревоугодие, похоть, жадность. Таким заведением для всех отбросов Сказово стала «Сломанная игла» — то ли ночлежка, то ли кабак, то ли ресторан, то ли отель. Деревянное здание постройки еще середины девятнадцатого века было теперь обшито сайдингом, окна занавешены жалюзи, а вход кокетливо закрывала потрепанная грязно-пурпурная штора. Все это производило удручающее впечатление мертвеца, на которого натянули карнавальный наряд. И на входе у всего этого ужаса стояла огромная фигура в ужасно сидящем черном костюме. Лицо неандертальца не выражало ровным счетом ничего. Я уже собирался было пройти мимо, как вдруг понял, что упираюсь в огромную ручищу, перегородившую мне дорогу на манер шлагбаума: — Пароль. Что?! В жизни Соловей не выставлял охрану пред своим притоном. Да еще и вход по паролям. Было огромное желание наброситься на него и перегрызть ему глотку или вырвать кишки голыми руками. Не сомневайтесь, я могу. Но вместо этого я полез в карман и протянул ему карту: «С Волк. Служба безопасности». И фотография, на которой я бритый. Кажется, специально для такого слушая. Секьюрити без единого проблеска интеллекта в глазах уставился в карточку. Ей-Богу, от раздражения я начал переходить к напряжению и легкой нервозности. Мизансцена та еще: под проливным дождем согнувшийся в три погибели тупоголовый великан пытается разобрать то, что написано у тебя на карточке. Еще немного помолчав, все-таки решился открыть рот: — Я к Соловью. По личному делу. Кажется, это возымело эффект. Гигант словно бы пробудился ото сна и проводил меня в бар. За стойкой стояла сама миловидная и воспитанная из проституток Соловья, кажется, её Юлией звали. Он улыбнулась и прощебетала: — Господин Соловей уже ожидает вас. Вам принести напитки? Я покачал головой и прошел в кабинет Соловья. — Привет, Голосистый. — Привет, Мосластый. Развалившееся в кресле из дешевого кожзама существо меньше всего сейчас напоминало сухого и лихого разбойника-мага из Родных земель, терроризировавшего окрестности Мурома. Жаль, что богатыри покинули Сказово, их сейчас мне не хватало… — Соловушка, я не хочу с тобой долго беседовать, у меня дела. Но мне нужно, чтобы ты пробил по своим каналам кое-кого. Жирное лицо выразило некое подобие удивления: — Ты. Да ко мне. Да чтоб кого-то «пробить». Не иначе, случилось чего. Я тебе помогу, Мосластый, но ты не должен говорить, что это был я. А я не должен знать, зачем ты меня спрашиваешь, договорились? Трус. Как и всегда. Ничего другого я от него и не ждал. Но уже больше семидесяти лет он держал мелкое и не очень жульё Сказово в своих ежовых рукавицах, и если кто кого и резал или похищал в «его» районе, Соловей узнавал это раньше даже того, кто преступление задумал. А это ценное знание. За него он просил не много не мало, а мою личную крышу и полуприкрытые глаза на местных шлюх. Это была честная сделка. И мы оба её свято чтили. Хотя его панибратство и вечная вонь изо рта рано или поздно доведут меня до вырванных трахей и брызг крови… — Договорились. У тебя на горизонте не мелькал давеча Оле-Лукойе? Огромная голова медленно покачалась, демонстрируя золотую цепь на укороченном подобии шеи: — Нет. Поспрашивай ребят в баре. Я не в курсах. Да и если кто на летописца в наших краях руку подымется, я первый его порешу, ты же знаешь. Ага, знаю, как и то, что врешь ты сейчас, как сивый мерин. — Слушай, пернатый, мы же сколько времени тесно сотрудничаем. У тебя что, крыша серьезнее появилась? Или вдруг честь воровская взыграла? А вот такой реакции я от него не ожидал. Неужели, попал? Что именно из двух? Лицо Соловья вдруг пошло багровыми пятнами, а сам он встал с кресла и вытянулся во всей свой окологномский рост, смотря на меня снизу вверх с выражением величайшего презрения и превосходства. — Как ты со мной разговариваешь в моем заведении, псина?! Реджер, научи его манерам! Твою-то мать… Если вы когда-нибудь окажетесь в заведении Соловья, вы увидите, что его кабинет выстроен как-то очень асимметрично: вся мебель и стол была сдвинута к одной из стен открывая пространство перед другой, которая была из гипсокартона. К сожалению, я это заметил слишком поздно, и не успел… — РРРРРРАААААА!!! Стена с треском разлетелась во все стороны под ударом огромного тролля, до поры скрывавшегося под видом гориллообразного секьюрити. Второй удар огромной лапы отбросил меня к столу. Сам же монстр на мгновение замер, выжидая того самого Большого и Страшного противника, о котором любили посудачить в Сказово. И ему не следовало это делать. С меня чары снимаются постепенно, от человека до волка проходит немало стадий превращения, но уже начав изменения, я терял всё, что связано с человечностью. Я почувствовал, как мышцы под рубашкой начали бугриться, откуда-то из недр моего организма появилась серая густая шерсть. Из ногтей на пальцах начали вытягиваться когти, а губы закровоточили от впившихся в них клыков. Где-то на периферии раздался стук — это Соловей сбежал через потайную дверь. Всё равно. Сейчас тролль. Гигант замахнулся на меня левой лапой, и я тут же вцепился в неё. Где-то в глубине промелькнуло удивление от того, что кожа тролля, на самом деле, холодная и скользкая, как у рыбы, но кому до этого какое дело? Он начал судорожно трясти рукой и реветь, пытаясь стряхнуть меня. Я как мог цеплялся и уворачивался от неловких попыток ухватить меня свободной лапой. Долго так продолжаться не могло. Я резко оттолкнулся от его руки, бросился к столу. В мою сторону тут же отправился стокилограммовый кулак, но ему не суждено было достигнуть своей цели, и вместо это он с жалобным звоном застрял в стеклах стенного шкафа. Пока тварь выла от боли, я перескочил через стол, схватил кресло и с размаху опустил его на голову тролля. Монстр отупело уставился на меня. Он был оглушен и совершенно беспомощен. Я же был взбешён. Дальше правой рукой я ударил его по уху, развернув голову почти на сто восемьдесят градусов, и когтями левой проткнул шею, дотянулся до позвонков и вырвал их вместе с трахеей. Монстр взглянул меня как-то как будто жалостливо, словно спрашивая, зачем я его убил. Он рухнул на пол, забрызгивая мне туфли и брюки потоками крови. Я молча развернулся и вышел в зал. Юлия уже начала поворачиваться ко мне со своей дежурной улыбкой, когда увидела, что в цветах моей одежды появилось слишком много красного. Девушка завизжала и поднесла руки к лицу, как будто думая, что это её защитит. — Виски… — Ч…ч... что? — ВИСКИ!!! Она подала мне стакан. Я схватил его и швырнул в стойку позади нее. Он снова взвизгнула и подпрыгнула на месте. — ВСЮ бутылку! Бутылку я приговорил залпом. И если брала её окровавленная лапа, то обратно на стойку ставила уже обычная рука без следов крови. В её глазах я увидел следы своих: золотые огни, вертикальные зрачки, никаких белков. И только потом я услышал: -…бей меня, бей. Если хочешь, люби… — Баюн?! На барной сцене действительно сидел мужчина в дорогом костюме, меланхолично перебирал струны и пел Агату Кристи. Любит эффектные появления, засранец. — Да, волчара. Зачем охранника покалечил? — Не покалечил. Убил. Или я, или он. — Владелец? — Сбежал. — Значит, больше никого нет. Юля тоже под шумок сбежала. А это означает… Бар наш! С этим словами он направился к бару и достал какую-то жутко пыльную бутылку. — Шато Лафит 57-го. Редкость, если не сказать больше. Вряд ли ты оценишь после литра Джека, но это больше для меня. Баюн уселся за, кажется, единственный чистый столик в баре и жестом пригласил присесть. Я не нашёл причин отказываться. — Рассказывай, мой чересчур старательный друг, чего ради ты оборвал ещё одну жизнь в нашем маленьком сказочном племени? — Оле пропал. Я ищу его. И похоже, Соловей что-то знает. — Да ничего он не знает, идиот! Он просто воспользовался поводом избить тебя до полусмерти. Не вышло, видимо… — С чего ты взял, что он ничего не знает. И вообще, как ты докатился до того, что стал петь в дешёвом кабаке? — Пааажди, — зелёные глазами с такими же как у меня вертикальными зрачками оценивающе смотрели на напиток в бокале. Когда он успел её открыть? И откуда бокалы взял? В баре-то. — Ты помнишь, кем я стал в нашем мире? — Да. Психотерапевтом Горыныча. Когда три головы слились в одну, у него началось расстройство личности, и только ты его мог успокоить. Это все в Сказово знают. — Но не все знают, что вот уже год как он меня уволил. А всё потому, что самая здравая из его личностей просто устала бороться. И так больше двух сотен лет — это подвиг мой как терапевта и его как пациента. Но он вырвался из-под контроля. Я не уверен в его вменяемости. Местами он вполне здраво размышляет, а местами… — Понял. И как это связано с Оле. — Он не хочет, чтобы мы возвращались в Родные Земли. Я не удивлюсь, если это из-за него исчез Оле. И он же подстроил отъезд Кощея. Яга просила меня тебе помочь, но ты, как я вижу, вполне справляешься сам… — Заткнись, это было для дела! — Как и в том деле с исчезновением девочки Дороти? Вот умел он меня заткнуть. Хорошо, что мой друг. Я им даже восхищался: никого и никогда не видел умнее и изящнее. Ему за его ум, манеры и обходительность прощалось всё, хотя кровь он любил не меньше моего… Однажды он консультировал меня, когда в Сказово завелся маньяк. Тогда я поймал того урода за три дня. А сейчас… Мы оба были в полном дерьме. И Яга. И Василиса. И всё Сказово. Я не выдержал и отхлебнул вино. Баюн снова был прав: литр Джека сжег мои рецепторы начисто. Но улыбка друга успокоила меня лучше всего остального, и никакого вина не требовалось. Сквозь жалюзи на окнах пробивались неровные, нервные полоски света, оставляя нас попеременно то за зелёной, то за неоновой, то за ярко-белой, но всегда решеткой… Мы были в заложниках у той задницы, что с нами случилась. — Баюн? — А? — Давай споём что ли? Гитарой ты пользоваться умеешь, как я вижу, так хоть душу отведу. — Без проблем, на сегодня лимит упущенных возможностей для тебя исчерпан. Что петь будем? — Давай Леру? — Что именно? — За что нам стоит бороться. Дождь усилился и продолжил хлестать в окно заведения Соловья. Мы с Баюном уже отбросили наши алкогольные вкусы и брали все, что попадалось под руку, прекрасно понимая, что счет нам выставить некому. Репертуар песен под электрогитару тоже претерпел некоторые изменения: от Леры Линн мы перешли к песням Арии, Кино, Морсов и Сплина, проклиная в хрипловатом полуреве-полумяве весь обозлившийся на нас мир и насмешницу-судьбу. Последней каплей стало распитие готовых дешевых коктейлей из холодильника. Я сидел на краю сцены, потягивая ледяной чай «Лонг-Айленд», Баюн задумчиво выстукивал какую-то мелодию на клавишах синтезатора, который отрыл непонятно где, а рядом с ним стояла «Куба Либре». Я не мог не залюбоваться в тот момент лицом моего друга: непослушные темные волосы падали на высокий чистый и мертвенно-бледный лоб, точеный нос и тонкие губы как будто были плодом творческих изысканий Лоренцо Бернини, сам овал лица казался как будто обрамлением для двух драгоценных камней в его глазах. Каждая проезжающая мимо машина, каждый меняющийся сигнал светофора и каждая реклама заставляли темные воды глаз Баюна вспыхивать совершенно неожиданными огнями, наполняя их такой жизнью, о которой никто и никогда не мог бы и догадаться. Никогда не мог бы подумать, что тот жестокий социопат и тонкий психолог, с которым меня когда-то свела судьба в Родных Землях, окажется в мире простаков таким писаным красавцем. Мне во всем этом виделась попытка природы-матери создать идеального охотника, к которому жертва шла бы сама. И, естественно, он был умен. И как и любой умный и напившийся в стельку человек, он любил поговорить. Я от него в этом стремлении не отставал. — Вот смотри, Серый, — Баюн совершенно кошачьим движением лизнул ладонь и пригладил непослушные волосы. — Ты сегодня отнял жизнь. Что ты сейчас чувствуешь? Вину, радость триумфа? Боль? Вообще ничего? Или сострадание к невинно убиенному троллю во имя трусливости его хозяина и твоего обсессивно-компульсивного расстройства? — Какого?.. — Я терпеть не мог, когда Баюн начинал говорить на своем крючкотворном языке. Особенно, если мы были пьяны. — Кошара, ты нарываешься? Естественно, мне было обидно! Это был тролль! Прекрасное по-своему создание. Я не хотел его убивать. Но сам знаешь троллей. Они хуже тех… Как же их… Сейчас всю Москву наводнили, понаехавшими всех называют… — То есть ты настаиваешь на необходимости убивать?! А что если я скажу тебе, что вся твоя необходимость строилась на том, что ты изначально неправильно строил свое расследование? Ты ведь не поехал в апартаменты Оле, не расспросил служащих архива. Ты сразу начал отрабатывать похищение. Ты своими собственными ожиданиями породил целый круг насилия, подумай! А вдруг он был дома все это время? Или с одной из этих принцесс поехал в Юрмалу? — Так, не пили меня. И вообще, если бы он был в Юрмале, ты бы сюда не приехал. — Резонно. Но мы ушли от главного — ты убил! — Он был готов к этому. Он нанимался на службу к криминальному авторитету. И знал, что в городе главные — Кощей, Горыныч и я. И знал, что любой из нас троих убьет, не раздумывая. Просто мы такие. Когда мы основали Сказово, мы сами поставили во главе плохих парней, чтобы защитить Сказово от настоящих чудовищ. Тех, что остались в Родных Землях. — Ты сейчас выдал целую плеяду оправданий, Хвостатый. А у меня все просто, — кот сделал глоток и скривился. — Я убиваю, потому что мне это нравится. Потому что наши жизни не стоят вообще ничего. А знаешь, почему наша ценность с каждым днем все больше приближается к нулю? — Потому что никто не читает сказок? — Кретин! Потому что мы бессмертны! Бессмертие обесценивает существование! Думаешь, мы ничего не открыли и не сделали на благо человечества потому, что мы тупые или прячемся от простаков? Да для меня электрическая природа молнии и явление гравитации были сами собой разумеющимися, как и для тебя, не говоря уж о мастодонтах типа Кощея. — Мы не торопимся! Нам комфортно в нашем бесконечном бессмертном гетто! И это не постижение дзэна, как мне пытался доказатьКощей, как я пытался на сеансах это доказать Василисе, Яге или Горынычу — это стагнация. Мы раз и навсегда отказались развиваться, так как сами для себя установили высшую точку! А ведь важно не достижение совершенства, важен процесс. И процесс мы про… — Баюн не договорил и неопределенно взмахнул рукой. — И правильно делают, что забывают нас, что делают о нас более простые и плоские истории. Мы перестали быть тем народом, который был на Родных Землях. Здесь мы выродимся… — он начал стучать себе кулаком по груди. Каждый взмах его руки отправлял в мою сторону стойкий аромат винных паров. — Вот здесь! Это уже началось! Горыныч был лишь одним из первых. Поэтому мне не жаль убивать наших, если приходится. Я сокращаю больную популяцию. И сам с радостью вгоню себе серебряную пулю в висок, когда останусь один! У меня в голове роились немного свои мысли: — Слушай, вот чего Василисе не хватает, а? Ну да, я не богат, но для нас же деньги вообще не важны! Я же для нее вообще все сделаю! Помнишь тот случай в 42-м, когда на Сказово налетели бомбардировщики? Я ж тогда ради нее своей шкурой рисковал! И что? Я даже спасибо ответ не услышал. Яга меня выходила, расплющенную лапу заштопала, отпаивала своими зельями, а от Василисы я даже доброго слова не услышал! Зато как она смотрела на «своего Ванечку», когда тот ей ручку подал, стоя на выходи из того чертова дома! Даже не оглянулись, когда на меня перекрытие рухнуло! — я был в ярости. Казалось, все то, что я пережил ради Васьки, начало вырываться из меня бурным потоком. — А помнишь, когда она почти разошлась со своим принцем на белом рысаке? Когда я снова оказался рядом, утешал, каждый день о ней справлялся? И что? Провстречались мы три месяца, и тут ему снова стоило появиться, как я задвигаюсь на второй план и «ну мы же оба понимаем, что я тебя просто использовала, когда мне было плохо, не обижайся». Вся горечь и обида подступила к горлу, наливаясь там неприятным комком. Я пил всё больше и больше, пытаясь его промыть куда-то в глубину, а он словно вцепился крючьями в мою трахею, не давая дышать и заставляя через всхлипы и внутреннюю боль повторять «за что она так со мной, за что». Я был в тот миг невероятно жалок. Но только при Баюне я мог себе такое позволить. И вот через какое-то время я почувствовал на плече его руку. Я поднял глаза. Слез не было, но всё вокруг казалось каким-то подернутым дымкой, и в ней сияли только глаза Баюна, отражая они вечерней Москвы. — Слушай, сегодня же день города. Поехали. Забуримся в какой-нибудь из парков, потанцуем, снимем кого-нибудь и допьемся уже в компании новых людей, и непременно простаков! — Только давай напоследок… — я направился к синтезатору и неуверенно дотронулся до черно-белых клавиш. — Где умер Иисус? Баюн приблизился и взял гитару. Всё его лицо выражало счастье и покой: — Иисус умер в Вегасе, братишка. И мы умрем там же. Только там и нигде в другом месте. И только когда найдем Оле и разберемся во всей этой хрени. А сейчас поехали! — И он с силой ударил по струнам, давая начало нашей любимой песне Spiritual Front. Дождь за окном начал постепенно стихать… Выбор пал на Парк 50-летия Октября. Оттуда было недалеко до набережной и Воробьевых гор, а сам парк радовал атмосферой абсолютной тишины и изолированности. Сами празднующие нам с Баюном казались кем-то вроде друидов на древнем празднике. Мой нос улавливал тысячи запахов ярмарочной снеди, духов, алкоголя и пота, и я наслаждался этим. Я наслаждался миром простаков, отбросив во все адские глубины свое сказочное происхождение и бессмертие. Я почти уверен, что так же поступал рядом со мной и мой друг. Я подошел к какому-то лотку и взял медовуху на двоих. Мы, наверное, казались какой-то дико странной парочкой: джентльмен в почти идеальном костюме и больше похожий на бродячего пса патлатый верзила рядом, благо, что в «хайлаксе» всегда была смена одежды, и я не был в брызгах крови. И оба были пьяными если не в стельку, то где-то около того. Всюду были шалманы, так-сякобвешанные гирляндами. Тир в таких условиях почти издевательством, но я решился подойти к нему. Баюн пристроился сзади и с интересом наблюдал за моими действиями. Я присмотрелся к винтовке: обычная пневматика. Немного утяжеленная, ствол не кривой, только если прицел откалибровали. На лавры Энни Воукс я не претендовал, но как только я поднял оружие, откуда-то изнутри появилось осознание, что сегодня я даже ближе к Мартынову. Все зайчики на всех шестеренках послушно падали от пулек, все лампочки загорались, все птички послушно запели. Шалмач даже с каким-то удовольствием отдавал мне призовую бутылку шампанского, которую мы с Баюном под радостные крики зевак вскрыли с оглушительным хлопком и с мощным фонтаном пены. Откуда-то появились стаканы, и через полминуты бутылки как не бывало. А еще через минуту никто и не помнил, по какому поводу вокруг пиф-паф-шалмана собралась такая толпа. Когда толпа уже начала расходиться, я почувствовал на себе чей-то взгляд, насмешливый и беззаботно-заинтересованный. Я начал судорожно крутить головой, но никого не увидел. Я посмотрел в сторону Баюна: кот как ни в чем не бывало потягивал эль и болтал с очередным шалмачом, пускаясь в пространные рассуждения о фейерверках, которыми тот украсил своё место для торговли счастьем. Узнаю его… Я тем временем отошел от толпы и углубился в парк. Где-то на лавке парнишка в фланелевой рубашке наигрывал Джонни Кэша. «Всё закончилось, всё закончилось, забудь и отпусти её». Может, последовать совету лучшего музыканта из всех, кого я знаю? Над головой все ярче начали разгораться звезды. Я уже начал осознавать эту стадию опьянения: я сейчас буду размышлять о тщетности своего бытия. А что в этом плохого, собственно? Вот он я, Большой и Страшный Серый Волк, проживаю в Москве. Не женат, детей нет, есть баба, по которой сохну и работа, без которой я ровно ничего не значу. Есть люди, которых я защищаю… или терроризирую. Это был вечный вопрос. Я как-то сказал Баюну, что единственный способ поддерживать порядок в Сказово: быть большим и страшным. Потому-то Кощей и рекомендовал мне возглавить службу безопасности, а более образованному Горынычу идти в управление внешних связей и делать все, чтобы с подачи местных и не только властей Сказово и происшествиях в нем заботились исключительно мы сами. И там же в тот же день была Василиса. Как она хотела на место Горыныча, но волевым указанием Кощея на это место встал Горыныч, а сама она стала первым помощником Кощея. Но так как последний даже среди нас ходил за гения, то эта должность означала просто секретаршу. Не знаю, как она смирилась с этим спустя двести лет, но сейчас она на своей работе была вполне счастлива. А я? Я уже сбился со счета, сколько раз я сбегал из Сказово и уходил в беспробудные загулы или просто путешествовал по всему миру, пытаясь понять, кто же я под этими небесами и какое же моё место под ними. Я всегда возвращался в Сказово, просто потому, что только дождливые вечера этого города делали мою жизнь хоть сколько-нибудь осмысленной. Таков был результат моих исканий изо дня в день и из года в год. Но иногда я об этом я забывал. И тогда снова сбегал. И снова возвращался в эту столицу дождя и меланхолии. Так приходишь к одному-единственному выводу: обретя свободу, ты уже не знаешь, куда идти. Начался фейерверк. Где-то у меня за спиной раздался одобрительный рев толпы. Началась дискотека. Помня наш с Баюном план на вечер, я отправился на танцпол. Заиграла Кэти Перри. И в это время я нашёл её. Она стояла как будто бы вне всей танцующей толпы и смотрела меня все тем же беззаботным и задорно-насмешливым взглядом. Из-за постоянных вспышек салюта, лазеров и неона я не мог сказать точно, какого цвета были её волосы или глаза. Помню асимметричную стрижку, помню улыбку. Её звали Кристина. Она училась в МГУ или что-то вроде того. А где я работаю? Наверное, служба безопасности это интересно? Ой, как романтично! Заиграла Тейлор Свифт, «Любовная история». Я не отводил от неё глаз, понимая, что на эту ночья нашел свою любовь. Периферическим зрением я заметил, как куда-то в сторону Баюн увлекает маленькую шатенку с очаровательной улыбкой. А я все танцевал и танцевал с моей Кристиной. Начался последний проигрыш, и я, как сумасшедший, встал на одно колено и в унисон с Тейлор запел «Стань моей женой, Джульетта…», толпа вокруг тут же зааплодировала, увлекая нас куда-то в свой собственный круговорот. Дальше помню смутно. Какой-то клуб, еще песни, помню, что она оказалась неожиданно умной. Помню мягкие губы и гибкое, на удивление сильное тело. Помню заднее сиденье своего «хайлакса» и свою квартиру. Вставленное окно, записка со смайликом от Яги, одна из комнат заперта, видимо, Баюн уже там. Ну что ж, в нашем распоряжении целая гостиная! И всюду неон. Он стал нашими масками и костюмами, нашей автобиографией, нашим бельем и одеялом, нашей плотью и кровью. Мы были детьми неона и частью неона. Неон наполнял нас, делая нас не теми, что мы есть, но теми, кто вместо нас повседневных будет счастлив в эту ночь, наполняя её звуками поцелуев, шорохами и сдавленными стонами. — Вставай, Ромео! Так мы проспим преступление века! — Отвали, Баюн, а то очень быстро станешь Тибальтом в нашем маленьком спектакле! — Завтрак готов. — Вот так бы сразу и сказал. Должен сказать, готовить Баюн умел отменно. Тут вам и омлет конвертиком, и французские тосты, и даже кофе, сваренный в турке. Неужели он её вычистил? Как жаль, что я не гей! Но за завтраком он мне умудрился всё испортить. — Серый, я тут посмотрел на Кристину и пришел к выводу, что всё это время ты обманываешь сам себя. Она оставила тебе свой номер и ссылку на профиль, можешь зайти и посмотреть. Потом плюйся, ругайся, говори, что я неправ, но твоя вчерашняя пьяная буффонада у Соловья не стоит ровным счетом ничего. Всё еще не понимая, куда он клонит, я открыл ссылку на страницу Кристины. Со страницы на меня уверенным взглядом смотрела строгая блондинка с ярко-зелёными глазами. В очках. — Считай, что этой ночью ты переспал с молодой версией нашей Яги. Воспринимай это как хочешь, но для меня всё очевидно. Аппетит куда-то пропал. Я подошел к новому окну, на котором так и осталась висеть записка от Яги, и тут зазвонил телефон… Я уже было бросился по направлению к источнику звука, но с воистину кошачьей хитростью Баюн перегнулся через весь стол и схватил трубку первым. -Ты сейчас всё только испортишь, — прошипел он, снимая пальцем блокировку. — Да. Яга? Ты же обещала привести его в чувство еще вчера вечером. А мы так ждали, ты нам весь процесс поисков застопорила… Так, вот не надо на меня кричать, где именно мы тебя ждали и чем именно мы в это время занимались — это уже наше дело. Ты нам уже давно не мамочка. Если на то пошло, то Серый сейчас выглядит намного старше тебя, а ведь он из нас самый молодой. Ну, хорошо, даже если он будет бриться чаще, ситуации это не изменит. Да, мы едем. Что? Нет, полчаса! Он еще не позавтракал! И что, что я уже на ногах и трезвый, он всю ночь занимался сексом с тоб… с одной очень молодой и энергичной девушкой. Всё, ладно, ладно, едем. Собирайся, Волк, там твоя находка решила признаки жизни подать, видать, отошла от поездки на твоем монстре на колесах. Я всё это время крутился у плиты спиной к Баюну, демонстративно игнорируя сваренный им кофе и заваривая себе чай в пакетике, чтобы потом в термокружку его перелить. За что и получил подзатыльника. — Я кому кофе варил, Пушкину? Так тот не оценил и ушел напиваться с Карлом Брюлловым, так что будь уж добр! Между прочим, меня этому рецепту один араб научил, когда я переводчиком при Лоуренсе состоял. — Враньё… — проворчал я, но кружку взял. Лучше всё-таки кофе. Так хотя бы перегаром вонять не будет. Ещё жвачку в бардачке возьму. — Может быть, — пожал плечами кот. — Но кофе все равно вкусный. Он был полностью прав. Кофе был чертовски хорош. — Поедем на моей машине. — Что? Чем тебе моя «тойота» не угодила? — Давай-ка напомню. Ты в ней вчера напивался, сидел в заляпанной кровью рубахе и трахал студентку. Пока ты не отдашь эти сиденья в химчистку, я к ней на версту не приближусь. Поедем на моей. Сноб… — А у тебя сейчас какая? — Камаро, — коротко бросил Баюн. Это было приемлемо. Если уж и ездить на машине, то только на масл-карах или внедорожниках, а для всего остального в Москве есть такси, метро и автобусы с троллейбусами. Мой друг уже стоял в дверях, как обычно в своем кашемировом с иголочки пальто, я же в этом время выбирала, какая из моих фланелевых рубашек менее грязная. Остановившись на той, что была в кирпично-синюю клетку, я накинул сверху тяжелый шерстяной пиджак с заплатами на рукавах и нашел свои любимые разношенные туфли из мягкой замши. Это был достаточно универсальный комплект: в нем и в приемную Кощея можно, и народ в забегаловках избивать, и просто где-нибудь напиваться. Мысль о том, чтобы остановиться на чем-то одном и перестать так много пить, в последние годы меня упорно не посещала. Главное — не забыть зонт. Зонт на выходе из дома не понадобился: над городом нависали свинцовые тучи, но ничего смертельного на горизонте не ожидалось. Мрачные краски города вынуждали водителей уже в столь ранний час включать фару, и игра света в лужах после вчерашнего дождя давала ложную иллюзию того, что уже далеко за полдень. Я застал у подъезда, как вкопанный, вдыхая в себя ароматы этого города. Каждое утро я не уставал наслаждаться тем, что вижу и чувствую: снующая безразличная толпа, тонны бетона, стекла, метала и электрические огни, миазмы заводов, выхлопных газов и ливневых канав и люков, крики избиваемых маменькиных сынков за подворотней. Здесь не пахло сказкой. Идеальное место для меня. Когда-то я читал книгу, что в этом мире случалась ситуация, обратная нашим родным землям: сказка сама ушла отсюда. Она не смогла выжить среди людей. И каждое утро на пороге своей многоэтажки я заново понимал, почему. «Комарик» Баюна стоял прямо напротив подъезда, на самом видном месте. Если мне не врали мои глаза, а они не врали, передо мной стоял тщательнейшим образом отреставрированный масл-кар 1967 года выпуска, первый в своем роде. Большее восхищение у меня вызывали только Мустанги 69-го, хотя тут Баюн уже начал бы со мной самую настоящую войну миров, которая бы закончилось веским и емким «вкусовщина» с его стороны. Боковым зрением я заметил, как мой друг полез в карман и достал ключи. Протянул мне: — Ты за рулем. Мне нужно просмотреть записи о Горыныче, которые я делал, пока он был моим пациентом. Пока что он первый подозреваемый в похищении Оле. — А может он все-таки куда-то просто сбежал? Как я двадцать лет назад, когда мы разгреблись с беспределом и мне захотелось залечь на дно? Баюн как будто ждал этого моего вопроса: — Вот поэтому, друг мой, нужно меньше пить и практиковать беспорядочные половые связи! Пока ты спал, я проверил все документы Оле, обзвонил всех его друзей, поднял по тревоге всех гаишников на всех трассах вокруг Москвы. Он никуда не уезжал. Оле в городе. Это уже очко в пользу того, что его похитили. Еще один аргумент в пользу того, что его похитили — твой сон. Не делай такие глаза, у Яги от меня секретов нет. Он, конечно, полностью наркоманский и продиктован исключительно твоим недосыпом и перегрузками на работе, но он сумел логически связать два элемента: твою летающую тварь и пропажу Оле, — всё это время мы приближались к машине кота, садились, а я заводил мотор. Баюн вытащил откуда-то с заднего сиденья свой макбук, нацепил очки-хамелеоны в черной роговой оправе и уселся за записи. — Трогай. Пока будем ехать, я почитаю, что там у меня с Горынычем было за последние лет пятнадцать-двадцать. Может, какие подсказки выужу. Пока он что-то бормотал себе под нос, я уже влился в поток машин на Варшавском. Начался дождь, и лобовое стекло тут же покрылось крупными каплями, побежали ручейки. Я не стал включать дождевики, и просто смотрел на то, как они окрашиваются в золотые и рубиновые они от проезжающих машин. Мы, кажется, застряли в небольшой пробке. Яга будет в ярости, ну да и ладно. Я облокотился на дверь и уперся лбом в боковое стекло. Шум города, бормотание Баюна на своей тарабарщине и «Ангелы не спят» смешались в мелодию какого-то высшего порядка, наполнившую меня до самых краев, как шарик с гелием. Уже через мгновение я смотрел на мир вокруг взором скорее внутренним, полуастральным, чем обычным физическим. Не удивлюсь, если и глаза в тот момент у меня сменились на волчьи. Все стало гораздо ярче и контрастнее, тени сгустились, а фонари на биллбордах высветили капли дождя, падающие словно бы в рапиде. Я понял, что в данный конкретный момент я счастлив. Как хорошо, что в нашей власти такие мгновения растягивать. Как плохо, что эти моменты нельзя растянуть навечно. Они бледнеют, подергиваются кромкой льда и распадаются на миллиарды крохотных осколков, и вот мгновенье — и ты уже не помнишь, а что прекрасного в бормотании друга сбоку от тебя, рассерженно-ворчливом реве клаксонов и нервозном стуке дождя по крыше. Я понял, что от «комарика» до ближайшей машины метров пять и поспешил преодолеть это расстояние, пока кто-нибудь предприимчивый из соседней полосы не заметил мою оплошность. В какой-то момент из нечленораздельного бормотания Баюна начло вырываться все больше матов, пока все это не перешло в длительную матерную тираду с упоминанием чьей-то матери, оральным изнасилованием ножом и вырыванием миндалин через не предназначенные для этого дела отверстия. Потом он в сердцах швырнул макбук через плечо и тот с пугающим звоном ударился в заднее стекло. Я посмотрел в зеркало: видимых повреждение нет, движение можно продолжать. Что я и сделал — едущий впереди «пассат» продвинулся еще на три метра. — Я не понимаю! — Глаза Баюна зло горели. Лицо перекосилось, стали видны нечеловечески тонкие и острые клыки. От изящества праздного франта не осталось ничего — рядом со мной сидел хищник. — Чего ты не понимаешь? — Я перестроился в соседнюю полосу. Налево на этом перекрестке — и мы в двух километрах от Администрации. — Перемены в Горыныче. Я еще раз пересмотрел записи: его, если можно так выразиться, демоны начали свое проявление спонтанно, резко и без видимой причины. Буквально за три месяца из легкой фобии они превратились в острейший рецидив, который я уже не смог сдержать. Через год я был уволен с формулировкой «не уверен, что ты можешь мне еще чем-то помочь». Мне казалось, что тогда со мной говорил вполне разумный Горыныч. Но что если это был тщательно маскирующийся маньяк под его личиной? Если уже тогда он перестал быть нашим постоянным представителем, а стал чем-то другим? И я упустил его? Я? Не может такого быть. — Он уже потянулся было через весь салон, чтобы достать компьютер, я перехватил его руку и рывком усадил на место. — Заткнись и давай думать! Почему такая перемена не может произойти за три месяца? Это немалый срок для психики человека. — Человека! Горыныч не человек, даже близко, ты ведь не поведешься на его человеческий облик после того что видел в Родных Землях? Не поведусь. Больше всего истинный Горыныч походил на китайского карнавального дракона, только о трех головах. И с него постоянно сыпались искры. И как и любой дракон, он был абсолютно спокоен, абсолютно мудр и так же абсолютно беспощаден и бескомпромиссен. Как-то однажды один из сотен тысяч наших Иванов-Царевичей взял меня, чтобы я помог убить Горыныча. Вышло плохо. Точнее, никак. Мы с Горынычем благоразумно об этом инциденте предпочитаем молчать, а конкретно этот Иван-Дурак так и не выбрался из Родных земель, прекратив свое существование где-то в бесконечных завихрениях Лимба. Говорят, руку к этому приложил непосредственно Горыныч, но свечку никто не держал. — Хорошо. Сколько бы ты ему дал, чтобы он съехал с катушек? Под твоим постоянным наблюдением. — Нисколько. Ну, лет двести-триста, может быть, просто я не умею заглядывать на такие сроки вперед, но чем больше я просматриваю его записи, тем больше мне его спонтанное безумие кажется странным. Ладно, будет над чем подумать. Выходим, Волк. Приехали. Не забыть зонт. Первое же, что бросилось в глаза и уши, как только мы зашли в администрацию — это пустота и тишина. Ладно, вчера, по средам Кощей и Горыныч не принимают, разъезжают по городу и копаются в бумагах, но сегодня-то уже четверг. Должен идти прием. А его нет. А судя по тому, что нанятый из простаков охранник безмятежно храпел на вахте, закинув ноги на пульт управления сигнализацией, никто мимо него не проходил с самого утра. Когда мы подошли поближе, чтобы поинтересоваться у вахтера, что же произошло, вместо него ответы на все вопросы дал аккуратный прямоугольный лист бумаги, который был наклеен на стекло вахтерской буки прямо на уровне глаз: «В течение ближайшей недели Кощей и Змей Горыныч прием населения не ведут, обращаться по всем срочным вопросам к Яге К. и Василисе П.». Видимо, срочных вопросов на сегодня не было, или девочки всех на сегодня разогнали. Мы двинулись на третий этаж, где располагалась контора Яги и её же лаборатория. Наши шаги гулкими отзвуками заполнили здание администрации. Никто не вышел нам навстречу, а с каждым следующим лестничным пролетом здание становилось все более и более мрачным и неуютным. Третий этаж оказался полностью погруженным во тьму, не считая светодиодной лампы над входом в лабораторию Яги. Я насторожился. Если до этого ситуация в здании хоть и была нетривиальной для буднего дня, но вполне приемлемой для выходного, то сейчас до нас дошло, что задница, в которой мы оказались вчера, была прямо-таки безбрежным морем жира и дерьма. Подловил себя на мысли, что это могло быть ловушкой. Да ну, бред какой-то. Он не настолько безумен. Словно в такт моим мыслям, я услышал бормотание Баюна: «нет, не Горыныч. Просто. Топорно, слишком в лоб. Не ловушка, просто стечение обстоятельств». Я с ним мысленно согласился. Яга не та, кто мог бы просто так воспользоваться лабораторией для засады. Молча и не сговариваясь, мы с Баюном разделились. Он стал дверью, а я, перехватив свой зонт на манер шпаги и рапиры, подошел к двери и решительным жестом распахнул её. Я ослеп от беспросветной тьмы помещения, в котором оказался, еще полсекунды понадобилось на то, чтобы перейти на свое «волчье» зрение. Раздался шорох. Мне о ногу ударилось что-то мягкое и круглое. Я присмотрелся. Совиная голова на кошачьей шее. Та самая тварь, что вчера влетела в моё окно. В это время раздался резкий толчок в спину, и я влетел в комнату, дверь за мной захлопнулась. Надо мной встал Баюн: зеленые глаза горели безумным сиянием сотен лет охоты под безлунным небом. Лицо заросло черной с серыми полосами шерстью, клыки стали еще длиннее. Я почувствовал давление — это нога Баюна сжала мне грудную клетку. Где-то внутри хрустнули ребра. И раздался тот самый ласковый голос Кота Баюна, который, как мы все думали, остался на просторах Родных Земель: — Красиво разыграно, как по нотам. Кажется, я хотел что-то сказать, но из-за сдавленных ребер и диафрагмы я мог только хрипеть. Я посмотрел в глаза Баюну, и не смог прочитать того, что в них написано: то ли просьба, то ли боль, то ли жгучая ненависть. Но в них на мгновение промелькнуло еще что-то. Улыбка? Насмешка? Голова кипела, и не могла выдать ничего членораздельного. Малейшую мою попытку дернуться Баюн пресек, сильнее сдавив ребра. Я захрипел, заерзал, снова посмотрел ему в глаза. Кот ощерился и зашипел. В это время в темноте раздался еще один голос: — Вот так раз. Главный алкоголик Сказово предает у меня на пороге главного убийцу всего Сказово. Почему? — Хочу играть на стороне победителей, Василиса. Горыныч, Кощей, Оле, Волк и Яга вышли в тираж, не хочу на дно вместе с ними. Скажи лучше, Оле еще жив? Голос в темноте залился тысячами серебряных колокольчиков заливистого смеха: — Обижаешь, Баюн. Я училась у лучшего. У тебя. Оле мертв, расчленен и скормлен трём поросятам, я их специально до этого неделю морила голодом. — Боже… Я такого не практикую, ты что-то путаешь. Я убивал, много. Но никогда не издевался. — Не издевался. Но и не шел на компромисс. Свой моральный кодекс, своя правда, своя свобода. Я вдохновлялась тобой каждым из тех холодных вечеров, когда сидела дома одна, когда Ваня… — голос в темноте дрогнул. — Ушел. А потом я каждое утро шла прогибаться под Кощеем, Горынычем, Ягой, Волком! Я для них никто, просто секретарша! Подай, принеси, договорись! Я всегда была умнее их всех, я хотела себе свою нишу! Как ты. Ты был всегда сам по себе. Я не могла себе так позволить. У меня был только один путь — убрать всех, кто стоял на пути к моей свободе. — Я в восхищении… — голос Баюна черным бархатом заполнял все пространство лаборатории. Я начал медленно засыпать. В темноте я нащупал рукоять зонтика. В это время нога кота в друг начала стучать по мне, причиняя невыносимую боль. Что это? Ритм, песня, танец? Пауза, пауза, долгая пауза… Морзянка! Что он пытается сказать. Я дернулся еще раз, нога кота соскользнула, он зашипел и пнул меня. Зато я хоть мог вскрикнуть и хватануть ртом воздуха. Но затем нога опустилась на меня с трехкратной тяжестью. И тут же начала выстукивать. Жди. Рано. Другие. Знать. Зонт. Крепко.Он должен был узнать про судьбу остальных, пока она упомянула только Оле. Яга, Горыныч и Кощей оставались под вопросом. Бархатный голос хищника снова замурчал под сводами лаборатории: — А что случилось с остальными? — О! Мне же нужен персонал, чтобы управлять Сказово. Ты же не думал, что я устрою чистку всех несогласных. Только Оле и Кощей. Горыныча мне удалось сломать прямо у тебя под носом. Каждый раз, когда он проходил мимо моего стола, я разговаривала с ним, спрашивала про общение с тобой. И однажды просто намекнула, что, возможно, всезнающий Баюн не во всем прав, а подавлять свою природу может быть не самым верным шагом…- И плотину прорвало… А я и не заметил… — я даже забыл, как Баюн работает с людьми. Сейчас он мог вить из Василисы веревки. Она расскажет ему всё, а потом он её накроет. Молодец! Только ребра мне ломать не следовало. Ничего, на какой-нибудь пьянке вспомним, если выберемся отсюда живыми… И тут я подловил себя на неприятной мысли, что первым действием, которое я совершу, если выберусь отсюда живым, станет то, что я наберу номер, написанный красивым курсивом у меня на левом запястье гелевой ручкой. С буквой «К» на конце и милой завитушкой у её основания. Я что, влюбился? — Зная Горыныча, могу предположить, что весь последний год он общался только с тобой, и для тебя он сейчас сделает что угодно. Это он убил Кощея и похитил Оле? — Конечно! Ну, технически, Кощея он не убил, а просто вышвырнул в Лимб, и сейчас его некому вытащить оттуда, ибо Оле мертв. А Горыныч теперь полностью и во всем меня поддерживает. — Мудро. Яга? — Кто-то же должен делать чары, чтобы скрыть жителей Сказово от остальных, забыл? И я не боюсь, что она меня убьет. Пока я гарантирую, что Серый жив, она меня не тронет. Я так и не поняла, кто он для нее: тайная постыдная страсть или приемный сын? Она снова рассмеялась. Я уже не знал, чего в этом голосе больше — издевки или истерики. Баюн своим магическим голосом и волшебством темного помещения сумел поставить её на грань помешательства. Но и сам был бессилен. Яга служит ей, потому что живы мы, но стоит нам поднять на Василису руку, Яге останется жить считанные секунды. Даже если мы заберем Василису, от Горыныча нас никто не защитит. И её, соответственно, тоже. Что вчера с утра, что потом в кабаке, что сейчас, мы в полной заднице. И выхода из нее не предвиделось. — Теперь мой ход, кот! Мы с Баюном вздрогнули, наверное, одновременно. Я видел, как лицо Баюна перекосилось: он явно был уверен, что успел подавить волю своей чересчур самоуверенной собеседницы. — Как ты понял, что это я, кот? — Благодаря ему, — Баюн с размаха пнул меня под ребра. С подъемом. Я перелетел через всю комнату и с криком рухнул прямо под чьи-то ноги. Стройные, отметил я. Черт, я что, даже в таком состоянии похотливая тварь? Да нет, просто наслаждаюсь красотой. Ноги были голые, в босоножках, колени были закрыты платьем василькового цвета. Ирония. Она меня спрашивала, какое брать платье тогда, три года назад, когда Ванька от нее уходил: синее или зеленое. Я посоветовал брать под цвет глаз. Наверное, сейчас я бы посоветовал то же самое. В какой-то момент ноги начали сгибаться, и я наблюдал за этим зрелищем словно бы в замедленной съемке. В следующую секунду надо мной склонилось лицо, каждый сантиметр которого я знал наизусть: чуть смуглое, обрамленное такой же непослушной гривой черных вопрос, как у Баюна, только глаза были чайного цвета. Смотрели они совершенно безучастно. Как на свинью перед тем, как зарезать. Она молча смотрела мне в глаза с полминуты, потом встала снова посмотрела на Баюна, силуэт которого виднелся метрах в пяти. Интересно, а до зонта он дотянется? — Это все очень эффектно, кот, но ты так ничего не объяснил. Я прямо услышал, как Баюн начал раздраженно тереть виски. С кошачьей мордой и когтистыми лапами это выглядит уморительно, но нам сейчас было не до смеха. А Баюн начал раздражаться. Когда он приходит к какому-то сложному умозаключению, он не считает нужным давать объяснение тому, как он до него дошел, предпочитая отмахнуться простым «ну я знаю, смиритесь с этим». А сейчас ему придется объяснять. — Все линии шли к тебе, только доказательств не было. Только с тобой разговаривает Кощей, когда ему плохо. Не думала же ты, что я перестаю следить за пациентом только потому, что он так хочет. Но я не придавал вашему общению никакого значения. Решил, что вы просто друзья. Потом Волк получает из рук Яги папку. От тебя, но якобы от Горыныча и непременно «лично Серому в руки». И она подается как раз сразу после попадания к нему летающей твари, которой только и быть, что домашним питомцем Бориса Карлоффа и его невесты. Тут любой бы заподозрил сигнал о помощи, что Волк и сделал, еще на подсознательном уровне, когда накидался у Яги. И естественно, он заподазривает криминал и кого-то из корешей Соловья. Естественно, он едет к Соловью, а до этого последнему наверняка поступает предложение, от которого невозможно отказаться, и в качестве бесплатного бонуса он получает еще и тролля-охранника. Кто себе может такое позволить по деньгам? Только наркоторговцы Сказово и администрация. А кто распоряжается деньгами Администрации? Ты. Соловей ненавидит Волка, и под выдуманным предлогом натравливает на не го тролля, чего ты от него и ожидала. Не ожидала только, что Волчара разорвет ему глотку голыми руками. Никто не ожидал, даже я. Скажи мне кто до этого инцидента в баре, я бы все свои деньги поставил на тролля. Но ишь ты, выжил и даже убил. А когда от сбежавшего Соловья ты узнаешь, что тролль мертв, ты решаешь взять ситуацию в свои руки. Ты идешь к Яге и шантажируешь её, говоря, что сейчас всё выглядит так, будто это она натравила тролля на Серого. Признаться, в это очень легко поверить. Если не знать, что у Яги властных амбиций нет совершенно, и последний раз в общем собрании общины она участвовала в приснопамятном сорок пятом году. С того момента она занималась только Чарами. И тайно сохла по Волку. Я бы скорее в приворот в её исполнении поверил. После этого ты берешь её в заложники и вынуждаешь нас с Волком приехать к тебе. По пути я поднимаю записи моих бесед с Горынычем и прихожу к выводу, то его безумие — результат вмешательства извне. И вспомнил тебя. А уже в коридоре все встало на свои места. Было слишком поздно что-то решать с волком, поэтому я просто его покалечил. У него переломаны почти все ребра, и он почти не дышит. Делай с ним, что хочешь. — Всё это очень… впечатляюще. В любой другой момент я бы тобой восхитилась, но сейчас… — в руке Василисы мелькнуло что-то серебристое. Всё, что я успел, так это вцепиться зубами в её ногу. И надеяться, что это скорректирует полет ножа. Раздался резкий вскрик. Я увидел, как прямая фигура на другом конце лаборатории согнулась и рухнула на пол. И исчезла за одним из столов. Раздался четко слышимый шорох: Баюн явно отползал за пределы зоны поражения Василисы и её кинжалов. Сейчас, в темноте, даже раненый, он представлял для любого в комнате смертельную опасность, и мы все это понимали. Шорох стих, повисла глубокая и мертвая тишина. Её нарушила Василиса: она прошла мимо меня, вскинув в руке для броска второй кинжал. Через плечо она бросила: — Добей этого, Змей. И в это время стена у нее за спиной пришла в движение! Черт меня дери, я и забыл, как он огромен! Вместе с движением, вокруг чешуи глубокого синего цвета начали расцветать яркие огненные цветы, а вскоре в моем направлении повернулась одна из голов. Её такой же пламенный взгляд, казалось, прожжёт меня насквозь. Но он не нападал. Неужели и этот повторит ту же ошибку, что и тролль в забегаловке? Это смело можно записывать в правило Сказово номер два: если волк лежит, добивай и не думай. А это стоял как вкопанный и все смотрел, ждал, пока я встану. А я начал вставать. Я почувствовал, как начала трещать рубака, как начал выдвигаться нос, формируя звериную морду, как выдвигаются когти, как сам я вытягиваюсь и становлюсь тем, кто я есть на самом деле. Да, сейчас я Большой и Страшный Серый Волк. И я готов взять реванш за тот бой, что случился много тысяч лет назад. Вот я уже стою на всех четырёх лапах. Эй, а я ненамного и меньше Горыныча в таком виде. И намного быстрее. И злее. — Не смей его убивать! — раздался крик у меня за спиной. Это был Баюн. В руке он сжимал мой зонт. Он тоже держал его на манер меча, стоя ровно напротив Василисы. Хватит ли его кошачьей реакции, испорченной первой раной, чтобы сбить второй серебряный кинжал? У меня не было времени думать, передо мной стоял трехглавый дракон. И он был настроен очень решительно. Мы бросились друг на друга и безо всяких прелюдий начали отрывать куски мяса, рвать плоть кости и реветь. В первую же секунду я лишился большого куска мышцы над левым плечом, а вторая голова попыталась занырнуть мне под брюхо, но я успел прижать её лапой к полу. Третья устремилась к правому поему плечу, но от неё я уже успел увернуться и прокусил позвонки у основания черепа. Она тут же беспомощно повисла, но равно в тот же момент мощный удар хвостом бросил меня через всё пространство лаборатории, и я разнес несколько стеллажей в полуметре от Василисы. Она, казалось, не замечала того, что мы с Горынычем тут рвём друг друга на части: они с Баюном так и продолжали играть в гляделки. Она стояла с кинжалом, он — с моим зонтиком. У кого первыми сдадут нервы? Мы бились мышцами, они — разумами. Такой расклад меня вполне устраивал. Я поднялся и отряхнулся, но в следующее же мгновение в грудь мне впилась средняя голова Горыныча, а оставшаяся в живых крайняя решила меня стреножить, обмотав передние лапы. А что, если?.. Я не стал мешать попыткам меня стреножить. Вместо этого я сам упал на нижнюю голову. Сейчас нужно было изо всех сил терпеть среднюю голову и отлетающие у меня от груди куски шерсти, мяса и костей, удары хвоста мне по бокам, чтобы задушить ту, что оказалось у меня под брюхом. Она была плоской и не могла задраться вверх, так что живот был в полной безопасности. Но и дышать под таким давлением не могла. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я понял, что голова подо мной мертва, и из всех Горынычей остался только один. И в этот момент он снова начал превращаться в человека. А вместе с ним и я. И вот мы уже снова на двух ногах, а одежда на нас благодаря Чарам восстановилась. Сейчас Горыныч был обычным шатеном с безмерно уставшим лицом. Он стоял, словно бы не понимая, ни где он, ни что с ним произошло. Я, кажется, начал понимать: та из личностей, что все это время отсутствовала, вернулся на капитанский мостик и разгребалась с завалами от прошлого хозяина. Потом он поднял голову, губы, пока плохо слушающиеся нового хозяина, попытались улыбнуться- Это… Это снова я! — воскликнул Горыныч, кидаясь ко мне. — Это снова я , Волк! Ты спас… Не спас. Рукой, на которой еще оставались когти, я пробил ему грудь с левой стороны и нащупал сердце. Оно билось так сильно, словно в последний момент захотело прогнать через себя не только всю кровь человеческого облика Кощея, но и его драконьей сущности. Я оборвал эти амбициозные и отчаянные планы. Лицо Горыныча выражало тоже удивление, что и тролля в забегаловке Соловья: — Прости… — пр ошептал я. — Я не имел права поступать по-другому. Ты бы поступил так же. Прости. И спасибо за всё, друг.Горыныч попытался улыбнуться. Ему подчинилась только одна половина лица. Последним движением я вырвал у него из груди остатки жизни. Весь в крови, скользя по полу, я развернулся к Василисе и Баюну. — И чего ты тормозишь? — И правда! Вот она, цена мгновенья. Не отводи взгляда от дикой кошки, особенно с серебряным ножом в плече. В секунду от красивого лица Василисы остались жалкие ошметки фарша. Баюн обглодал ей лицо, начал спускаться к горлу, разорвал на ней платье и после шеи начал спускаться ещё ниже… Я видел его расправы над своими жертвами, но каждый раз меня разбирал ледяной уж ас. Каждый раз, наблюдая за ним в деле, я задавался одним и тем же вопросом: а от чего же он всё-таки и получает больше удовольствия, от секса или от охоты на людей? И тут я вспомнил, что так и не узнал от него о судьбе девушки, которая танцевала с ним тогда в парке. Мне стало еще страшнее… Он при этом так постанывал и фыркал, что было понятно: сейчас был его триумф, вершина его мрачного блаженства и пик его минута славы его темной страсти. Стараясь избегать этих мыслей, я вышел из лаборатории и поднялся на крышу. С меня достаточно трупов за последние сутки. — Там ведь то, о чем я думаю? Это снова Баюн. Он покончил с Василисой и протягивал мне зонт. Я молча взял его, но раскрывать не стал, позволяя проливному дождь смывать с меня всю кровь и грязь прошедших дней. Снизу были вечерние огни тихого района Сказово. О сегодняшней кровавой драме ему предстояло узнать только завтра. Пока что он спал. Чуть поодаль начиналась вечерняя Москва. Вся испещренная неоновыми огнями, рекламой. Фарами и вывесками, она тем не менее не создавала впечатление чего-то прекрасного и радостного. С6йчас она мне напоминала шалман ужасов из дешевого парка развлечений, с фосфоресцирующими скелетами, звоном цепей и скрипучими вагонетками. И непременно мертвенно-зеленым и кроваво-красным светом попеременно. Интересно, сколько лет здесь должен не прекращаясь лить дождь, чтобы очистить весь этот город от заляпавшей его крови? Сколько молний должны изранить его тело, чтобы очистить от грехов. Ни я, ни Баюн, ни тем более сама Москва ответа на этот вопрос не знали… Да и оставалась еще одна проблема, прежде чем переходить к нашим любимым размышлениям. — Да. Это она. Игла Кощея. Он её отдал мне, считая, что я достаточно силен, чтобы её защитить, но недостаточно амбициозен и низок, чтобы шантажировать его этим. — Его расчет оправдался. — Точно. Тоскливо как-то. Он же там, в Лимбе. А Оле мертв. И некому его вытащить. Я не вижу других вариантов, — с этими словам я разломал зонт пополам и извлек оттуда иглу. Обычная игла, разве что очень длинная. — Ты уверен? — Баюн всем своим видом выражал опасение и сомнение. -Да. — Я сломал иглу. Пора было начинать новую главу в истории этого города. Пока, правда, неизвестно, какую. Но мне было точно известно, что делать сейчас. Я поднял левое запястье: надо запомнить эти цифры, пока их не смыло дождём окончательно.