De novo

Теплый апрельский день. На улицах Петербурга уже не лежит снег - его смыл каждодневный дождь. Крыши домов заметно изменили свой окрас, став из красно-коричневых темно-бурыми с серыми железными проплешинами. Небо будто отражалось в металлочерепице домов на самом людном проспекте города. Но Гена не мог наслаждаться этой красотой. Он часто кидал взгляд на тикающие часы у него на запястье, ворча что-то вроде надо было купить электронные. Батарейка - бездушное существо, антидолгожительница, сверхчеловек, потому что выкладывается наполную, а не на чертовы пять процентов. Имея определенную дату смерти, о которой не знает, она оживляет устройства. Но остаются ли они живыми? Может ли электролит заменить бесконечный треск шестеренок, аккуратно вставленных мастером в аккуратное устройство часов? Она отбирает механическую душу, сжирает ее во славу технологиям; часы замолкают и теперь, сидя в полной тишине можно слышать лишь полную тишину. Но Гена не спешил ей наслаждаться. Он не находил себе место, бил по столу кулаком, вглядываясь в ближайшую стену. Неужели сейчас откроется портал, и из нее появится живой, невредимый и, главное, трезвый Вячеслав Карелин? Эта фантазия уже не казалась такой уж неправдоподобной. Гена медленно опустился в кресло, взял телефон со стола, предварительно прокатив его по стеклянной поверхности мебели, и уткнулся в пустое окно уведомлений. ''Вот тварь, он же мне обещал''. Что обещал? Кто обещал? Бесполезная лапша на уши, которую Гена навешал себе столько, что она ему уже вкрайняк поднадоела. Он уже несколько месяцев терпел одно и то же, струна его терпения была натянута до невозможности. Любой неверный шаг, и ниточки порвутся. Кажется именно сегодня фаталист Славик мы всегда будем вместе Гнойный оступился, запнулся о тонкую леску, опять грубо наплевав на чувства Фарафонова. Опять звонить не было смысла. Гена решил для себя, что если этот уебок не заявится через 20 минут, то книгу их отношений можно закрывать, не загибая последнюю прочитанную страницу. Забыть все, что было между ними: ночные поцелуи на крыше, мимолетные взгляды во время баттлов, горячие ночи под одним одеялом. Выкинуть воспоминания в Лету, даже не взглянув в след утопающим тоннам счастливых секунд. — Гена, я пришел. Тоби пизда, Карелин. Гена не без труда выбрался из кресла, опираясь на дубовые подлокотники, потянул вниз свою собравшуюся толстовку, и, засунув руки в карманы, с пофигистичным видом направился в прихожую. Он остановился у самого угла стены, которая отделяла гостиную и маленький коридор с входной дверью. Встав так, чтобы Слава не попадал ему в поле зрения, а точнее в пол-оборота к нему, парень хмыкнул. — Ген, ты чего, я тебе цветы принес. Фарафонов чуть с ума на месте не сошел. Он повернул голову, затем туловище по инерции и застал Карелина с букетом ромашек в руках. Тот был весь какой-то мятый, истоптанные белые кроссы, которые они вместе купили на два сертификата в DropIt, чтобы носить по очереди, уже явно не дождутся их следующего хозяина, уныло хлюпая грязными носками. Слава асиметрично улыбнулся, протягивая цветы вперед с ужасно довольной и доброй улыбкой. — Гена, я полгорода объездил в поисках этих ебучих цветов, ты их любишь. Возьми их уже, блять. — Карелин продолжал все также лыбится, притворяясь тем надоедливым котом из 'Алисы'. Он помнил?? Помнится, Гена сказал ему, что любит ромашки, когда отпаивал парня настоем из этих цветов во время болезни Карелина. Сказано это было так вскользь, что сам автор сего признания сейчас был ошарашен приятным (зачеркнуто) сюрпризом. Но Слава неуверенно продолжил, все еще стоя у порога. — Кроссовки я завтра отвезу в чистку, честно. Гена, я знаю, я опоздал, но телефон сел, когда ехал в метро. — Ты мог позвонить хотя бы, когда приехал на студию. Я места себе не находил, - Гена одним шагом оказался нос к носу со Славой, который готов был заплакать от таких грубых ноток в голосе парня. — Не молчи. Я просто уже заебался. Вдруг ты трахаешь шлюх каждый день, а я так, на побегушках или у тебя такой фетиш? Фетиш врать всем, — Гена прищурил глаза и уставился на своего собеседника так, будто пытался сфокусироваться. — Ну, Славик, мы ждем ответа. Слава больше не смог сдерживать слезы. Он громко шмыгнул носом, запрокинул голову назад, чтобы соленые капли не потекли вниз, и вскоре принял обычное положение, вытирая глаза грязным рукавом куртки. — Возьми эту парашу. У меня аллергия. — Еще заплачь здесь, мудак. Слава отступил на шаг назад. Но насколько вербальным было это действие? Он весь дрожал, будто его бил дикий озноб, и грустно улыбался; глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь найти хоть одну точку, откуда бы не было видно Гениного прожигающего взгляда. Разве можно было терпеть подобное унижение себя? Нет, и Слава бы не выдержал, Слава бы обматерил и обпанчил оппонента, сказавшего про него хуйню, Слава бы дал его кулаком в морду — и весь разговор. Но не сейчас. Ударить Гену, съязвить — значило начать войну, зная чем она обернется. Карелин не хотел бы подбирать с пола ошметки разбитого вхлам стекла и — вместе с ним — сердца. Сейчас, блять, не баттл, а игра в реальную жизнь. И Карелин, кажется, забыл сохраниться на последнем уровне. Гена стоял ошарашенно глядя на парня, не понимая, как он вообще мог такое сказать человеку, который буквально поменял его взгляд на жизнь и мир. Куда делась та нежность в голосе и доброта в глазах? Нет, это был уже Рики Ф с диким огнем в глазах и жаждой победы. Потерять себя — вот чего боялся Гена. И Слава научил его не теряться. С ним он мог быть собой: болтать о фигне до утра и смотреть видосы про котиков, завтракать чипсами на балконе под бешеный Славин грайм и целоваться по три часа, стоя в прихожей их — уже общей — квартиры. Гена незаметно для себя ослеп. Но Слава вернул ему зрение. Перед Геной стоял тот, кого он любил больше всего на свете, тот, кто был настоящим только рядом с ним, Геннадием Фарафоновым. Не Соня, не Гнойный, не Валентин-дядька, а Слава. Родной Славик. Гена стряхнул с глаз пелену ненависти и шагнул еще ближе. Теперь он больше никогда не будет обижать своего мальчика, никогда не будет над ним издеваться и предъявлять ему за опоздания и постоянно разряженный телефон. Никогда не поздно исправлять ошибки. Между ними оставалось всего-то несколько миллиметров; Слава все также шмыгал, но когда Гена его обнял, зажав сомкнутые в кулак Славины руки, слезы мгновенно прекратились. Перед глазами поплыли странные картинки их совместных тайных вечеров — вот их застал Чейни где-то за домами на Дыбенко, честно, Дэн, Гене в глаз соринка попала, а вот они танцуют под дождем под какой-то дешевый тектоник из 2007 — и все опять стало на свои места. Будто сортировка пузырьком — все начинается с конца и приходит к истокам. Гена вдыхал запах Славиной старой куртки (благо не рыжей). Расстояние между ними стремилось к нулю; их разница в росте заставляла Фарафонова выглядеть заботливой мамочкой на фоне охломона-сына. И Гена был готов оставаться мамочкой всю свою ущербную жизнь, лишь бы чувствовать рядом с собой тепло человека, который его любит. Слава аккуратно наклонил голову и прижался щекой к волосам Фарафонова. Все снова стало, как раньше. Руки все еще были преградой между ними, они потихонечку затекали, нужно было что-то делать. — У меня рука затекла, отъебись, - тонким голосом, почти на границе с плачем проговорил Слава, закусывая губу. Плакать было категорически нельзя, и первый раз в жизни Карелин сдерживал себя перед ним. Гена оторвался от него, наклонив корпус назад и почти упал бы — придурок — но схватился за Славу, притянув уже за ворот куртки куда-то вниз, в свою зону досягаемости. Карелин обвил свои руки вокруг шеи парня, держась за отворот Гениной футболки. Их губы были слишком близко, Слава не вытерпел и сдался первый. Он аккуратно приблизился к Гене, сталкивая их друг с другом, слегка прижимаясь своими губами к таким родным, Гениным. Все было так просто, так по-обычному, будто никто и не опаздывал на метро, никто не бегал за ромашками в другой конец города, никто не сжигал дни, страдая от ревности. Слава закрыл глаза. Теперь все будет по-новому. Мелкие нежные поцелуи сменились на яркие покусывания губ друг друга до крови, до слез. Это было настолько непривычно для обоих, ведь обычно они либо долго сосались, либо долго сосались. Ничего настолько горячего между ними еще не было. Гена притягивал Славу за волосы, прижимая его ближе к себе, часто отстранялся, чтобы глотнуть воздуха, но был притянут Славой, который как зверь не мог им насытиться, и царапая спину своего оппонента, заставлял его матерится так, что мать родная бы не подумала, что это Геночка Фарафонов, который максимум шутит про рак. — Слава, блять, — Гена трется носом о холодную щеку Славы, открывая рот в немом крике, когда тот залезает ему холодной рукой в штаны. — Не здесь, давай в — стон — куда-нибудь уже, блять! — Пассик ебучий, — Карелин улыбается и получает смазанный поцелуй на шее. Все будет по-новому. Coniuncte in perpetuum