Раны исцеляются, но сердца — нет

Прежде всего, в некоторой степени, Вергилий хотел не переживать за Данте так сильно, как он переживал. Возможно, если бы он не беспокоился, если бы потушил чувства от воспоминаний о детстве, забаррикадировался, как это сделал его брат, и заблокировал всё счастье, которое он ощутил, когда, наконец, нашёл его… может, тогда бы это не ранило так сильно. Это предательство, одиночество и боль. Тот факт, что Данте предпочёл людей ему, собственной плоти и крови. Он решил отказаться от потенциального величия, прежде чем оно даже начало цвести. Он положил руку на грудь, надавливая на рану, оставленную Данте, в попытке остановить кровотечение. Его перчатка стала мокрой и липкой, пропитанной багровым цветом и основательно подпорченной. Он захромал вверх по лестнице в свою квартиру и попутно прислонился к стене, чтобы отдышаться. Физически это ощущалось почти так же, как то, что Данте насквозь пронзил его Ребеллионом. Близко, очень похоже, потому что ране, кажется, потребуется вечность, чтобы исцелиться. Возможно, она была слишком глубокой, слишком рваной, сильно покрытой струпьями и моментально затянувшейся. Каждая остановка давала Вергилию время вспомнить, как именно всё дошло до этого. Это была его вина, вот в чём он был уверен. Он не настолько самовлюблённый, чтобы поверить в собственную абсолютную безупречность. Он действительно оплошал в момент, когда Данте и Кэт посмотрели на него так, словно он был монстром, и Данте спросил, будут ли они как Мундус. Именно тогда всё и исчезло. Так должно было случиться. Вергилий ожидал, что они примут участие в совместном правлении. Они были бы справедливыми, не делали бы того, что совершил Мундус, позволили бы людям перемещаться свободно и защищали бы их. Уважали. Не порабощали и угнетали. Ему не казалось, что он ведёт себя глупо, но, похоже, они видели ситуацию не так, как он предполагал. Возможно, ему не следовало называть людей «предметами». Пожалуй, это прозвучало как в средневековье и было неподходящим словом для убеждения. Впрочем, Данте… Данте, кажется, решил, что Вергилий был ничем иным как отбросом общества. Считал, что имеет полное право расстроиться и разозлиться. Насколько Вергилий помнил, с самого начала Данте не волновало, что случилось с городом. Он ни секунды не думал обо всей происходящей несправедливости и ушёл бы, не скажи Вергилий, что поможет вспомнить прошлое. Даже тогда Данте, казалось, просто ошивался поблизости от нечего делать. Затем его жестокость и жажда разрушения были применены на благое дело. Он остался лишь потому, что ему некуда было больше пойти. Он мог бы сформировать союз с Кэт, но Вергилий первым о ней позаботился. Вергилий предоставил дом им обоим, спросил, присоединятся ли они к нему, чтобы бороться за справедливость. Данте просто сидел без дела, увеличивая репутацию в области секса и жестокости. Он даже не задумывался о том, что мог сделать больше, и, всё же, вон он, расстраивающийся и злящийся без причины. Осознание этого ничуть не помогало Вергилию оправиться от предъявленного обвинения. Он не понимал, почему Данте не видел, что люди были именно такими, какими он их описал. «Слабыми», «подобными детям» и «нуждающимися в защите». Они не работали так, как Орден, не смогли бы выжить, сражаясь с демонами, которые теперь бродили по городу; они нуждались в том, чтобы их воспитали и научили, как выживать. Точно так же, как научили Кэт. Возможно, это второй раз, когда он облажался. Назвать Кэт «полезной», сейчас, когда он оглядывался назад, казалось бессердечным. Вергилий заботился о ней точно так же. Разве они не видели этого? Даже если он был сильно сосредоточен на свержении Мундуса, обдумывая, чтобы все детали были на своих местах для того чтобы сделать «шах и мат», он всё равно беспокоился. По всей видимости, Данте и Кэт были не в состоянии увидеть то отдалённое будущее, которое он ожидал для себя и для них обоих; они просто взяли и перевернули всё в гротескную, искажённую версию. Как смел Данте расстраиваться, когда его не волновал никто, кроме себя самого, в течение всех этих лет после того, как отец разделил их. Это был первый раз, когда их мечи скрестились, и лязг стали зазвенел в воздухе. Это стало его третьей ошибкой. Вергилий мог хвататься за Ямато периодически, но Данте отправлялся в Лимбо миллионы раз за эти годы. Он может быть дерзким и бесстыдным во время сражений, но он беспощаден. Учитывая это, как ни посмотри, Вергилий не идёт с братом ни в какое сравнение. Он способен постоять за себя, но его одолеют в мгновение ока. Он не должен был быть настолько глупым, чтобы всецело полагаться на Данте после того, как тот вспомнил, что они братья. Ему не следовало верить, что Данте останется на его стороне. Он должен был знать, что Кэт не останется тоже. Видимо, в конечном счёте, семья не значила ничего. Это всё, чего Вергилий действительно хотел, ведь он помнил, что у него была мать, гладящая его по волосам и напевающая колыбельную. Что у него был отец, который ругал их каждый раз, когда они ломали что-нибудь во время шутливого спарринга. Помнил, как Данте с широкой улыбкой протягивал ему руку, чтобы помочь подняться с пола. Его приёмные родители не делали ничего подобного. Он просто существовал, его жизнь была комфортной благодаря деньгам и всем доступным девайсам, с которыми его оставляли. В одиночестве. Он был так одинок, и всё, что у него было, – приносящие успокоение воспоминания о семье. Теперь это всё, что у него есть, с того момента, как Данте чётко дал понять, что хочет его смерти. Вергилий крепко сжал пальцы в кулак, плотно прижимая к ткани своего пальто, и продвинулся вперёд. Позади остался небольшой след крови, становящийся всё менее заметным, чем дальше он шёл. Вскоре он добрался до своей квартиры и полез в карман, чтобы вытащить ключ. Отперев дверь и распахнув её, Вергилий шагнул внутрь и закрыл её за собой. Он запер дверь одновременно по привычке и потому, что, если бы её попытались взломать, это стало бы ясно. Он добрёл до дивана, развернулся, положив руку на плечо, и медленно опустился вниз. Стиснув зубы, Вергилий сглотнул и откинулся назад с тихим вздохом. Ему всё ещё было больно двигаться, и в данный момент он не был уверен, что близок к полному исцелению. Он разжал пальцы, держащие пальто, и, расстегнув его, стянул и обмотал вокруг руки. Вергилий поморщился от увиденного зрелища. Его рубашка находилась в ещё более плохом состоянии, нежели пальто, и он знал, что её уже не спасти. Запах крови был едок, и Вергилий был более чем счастлив снять рубашку. Лишь для того, чтобы убедиться, что его опасения были напрасными, как только он увидел повреждения, нанесённые груди. Рана была ещё мокрой; в основном, она затянулась, но, как только Вергилий аккуратно потыкал вокруг неё, он понял, что, возможно, останется шрам. Весьма сомнительно, учитывая его предыдущие раны, которые так и не превратились в рубцы, но вероятность всё ещё никуда не делась. Он просто надеялся, что не останется. Ведь шрам будет постоянно напоминать ему о боли, которую он терпит, с тех пор как его «семья» порвалась по швам. Ужасное напоминание об утрате чего-то родного и близкого. Он положил руку поверх раны и закрыл глаза, глубоко вдыхая в попытке выровнять дыхание. Если бы он только не любил так сильно. Тогда, возможно, это не ранило бы так больно.