Dragon VS Princess-2: Peace minus one

      Шугу заебала вся эта ситуация. Вот просто до остопизденения. Потому что он же Шуга, с ним вообще так обращаться нельзя. А то как рванет тумблер в режим Agust D — и полетят клочки Чимина по закоулочкам. А Чимин, кажется, чуток себя переоценивает в собственных глазах. Себя и собственное бессмертие.       И Чимин это очень хорошо понимает, когда однажды вечером Шуга в ответ на очередной чиминий ехидный взгляд лениво входит в комнату, лениво закрывает за собой дверь. Лениво на ключ. Чимин понимает, что все. Приехали. Сейчас вот тут конечная остановка опустевшего вагона метро в лучших традициях саспенса.       Потому что Шуга бледный, возмутительно спокойный и настолько же возмутительно решительный. И двигается быстро и бесшумно. И особенно быстро и бесшумно двигается в направлении Чимина. И Чимин только успевает подумать, что Шуге для полного вживания в роль не хватает еще черного плаща с кровавым подбоем. И Чимину немного, самую малость, вообще-то, дофигищенски страшно. — Я устал, — говорит хрипло и с металлическим предупреждением в голосе Шуга. А Чимину слышится что-то вроде «кишки твои сейчас на кулак намотаю и вытащу на божий свет через твой чересчур обнаглевший рот». — Может прекратишь? — говорит Шуга, совсем уж мрачно понижая голос, а Чиме слышится «мертвые вообще гораздо меньше беспокойства доставляют, чем живые». — Я ведь уже извинился, — почти уже шепчет угрожающе Шуга, а у Чимина такие мурашищи кожу пробирают, что встают дыбом волосы даже там, где у него они отродясь не росли. На глазных яблоках, например. И становится предельно ясно, что в следующий раз извинения могут быть принесены как минимум из автомата Калашникова, а то и кол осиновый в дело пойдет — за Шугой не заржавеет.       У Чимина в горле пересыхает, воздух дальше бульканья не проходит ни на вдохе, ни на выдохе, и, что самое главное, где-то в районе паха стягивает такое гнетущее радостное возбуждение, что от того, чтобы подорваться с кресла и вцепиться в Шугу насильственным поцелуем, его отделяет только какое-то истеричное чувство самосохранения. — Всю мою жизнь, всегда, — пробирающим до дрожи низким голосом почти шепчет Шуга, — я творил самую странную херню, которую никто и никогда не понимал, а после уже и пытаться понять переставали. Но я никогда ни у кого не спрашивал мнения — творил эту свою херню так, как Бог на душу положит. Потому что здесь, — Шуга сжимает, комкает рубашку на груди где-то в районе сердца, — я всегда знал, что это правильная херня, понимаешь? И это меня всегда вело. По жизни. И вообще. Правильно. Чувствовал, что это правильно. И это не давало мне останавливаться.       Чимин пристально смотрит на Шугу, и он кажется ему таким красивым сейчас… Серьезный, с распахнутыми прямо в душу Чимина глазами. Немного волнующийся, с перехватывающимся дыханием. Говорящий, будто нанизывающий слова на тонкую ниточку, которая вот-вот и порваться может или ускользнуть, если Чимин её не ухватит за другой конец. — Все, что произошло с Тэхёном, было неправильно. Это была неправильная херня, — продолжает Шуга, все приближаясь, как-то угрожающе и беспомощно одновременно. — Потому что правильное в моей жизни — это ты. Ты — моя правильная херня. Понимаешь? Понимаешь?       Шуга нависает над ним, опираясь руками на подлокотники кресла, утыкается губами в макушку Чимина и шевелит губами, касаясь волос: — Скажи мне все, что думаешь, в последний раз…       «…в последний раз…в последний раз…» — звучит где-то среди волос на макушке эхом. Или это его воспаленный воздержанием мозг так микширует? Да хер там! Никаких последних!       Чимин запрокидывает голову, заглядывает в шугины темные глаза, в которых плещется что-то явно огнеопасное, и выдыхает, как подсудимый во время прощальной речи: — Как же я хочу тебя, господи… — Можно просто Мин Юнги, — миролюбиво позволяет Шуга и сминает чиминье лицо вместе с мягкими щечками и трепещущим выдохом на губах в тяжелом долгожданном поцелуе.       Чимин цепляется за его рубашку на груди, тянет на себя, опрокидывает, а потом суетливо как-то, поскуливая, сдирает ни в чем не повинную ткань с сахарных плеч, сбито дыша и торопясь, торопясь обеспечить своим температурящим рукам доступ к гладкому любимому телу.       Шугин громкий и немного победный стон разрезает полночную тишину общаги, когда оба сползают в поцелуе с кресла на пол. Вдохи мешаются с выдохами, стоны с постанываниями, языки сплетаются между собой, а руки — друг с другом.       Как оба оказываются на кровати, знает только разлетающаяся по сторонам одежда. — Если ты не готовился, я тебе не завидую, — бормочет Шуга, стаскивая с Чимина боксеры. А Чимин и сам себе не завидует, поэтому хватается за пальцы Шуги и тянет их себе в рот. И на этом моменте весь шугин пафос резко дает сбой. Потому что выдержать Чимина, активировавшего в себе режим «блядство в крайне бессовестной степени» — это всегда было выше его сил и принципов. А тем более, когда Чимин сам на эти пальцы насаживается, и его так выгибает, что (спасибо, кстати, балетному прошлому и практике мировой академической хореографии!) Шуга уже просто дышит на одной ноте со стоном и хрипами и всеми силами пытается не изнасиловать Чимина, что, между прочим, такой уж плохой идеей уже не кажется.       Толчок. — Хё-о-он, — тянет протяжно Чима и всхлипывает. — Пожалуйста…       Шуга замирает на последней грани своей возможности, пугаясь. — Пожалуйста… — стонет жалобно Чима. — Пожалуйста, не останавливайся….       И у Шуги разлетаются в клочья тормоза, разбивая своими ошметками и так уже порядком треснувший мир вокруг кровати. — Люби меня, — просит Чима, мечущийся на постели, как в горячечном бреду, сжимая до синяков шугину поясницу. — Люби меня… Только меня люби, пожалуйста…       И Шуга, конечно, обещает.       В постели с Шугой жарко. Во время секса. И после него. Чима вытягивается на смятых простынях, расправляя влажное, блестящее от пота тело, сладко постанывает от удовольствия. Юнги наблюдает за ним, закинув согнутую руку за голову, любуется тем, как смугловатая тонкая кожа обтягивает рельефы мышц, перекатывающихся буграми где-то там, где бьется немного взволнованно после оргазма, но уже успокаивается родное сердечко. — Правильная херня, говоришь? — внезапно рушит весь флафф к чертям собачьим Чима. — Понятно. Ладно.       И Юнги понимает, что просто так ему с рук не сойдет это искреннее, но немного все же слишком аромантичное ласковое обзывательство. — Ну Чи-и-им… — начинает лениво Шуга и досадливо отворачивается в сторону окна, мол, я так и знал, начина-а-а-ается… — Да нет, ничего…- как-то очень коварно улыбается одними губами Чимин. — Ты все правильно сказал… конечно… Я — твоя правильная херня… И мне это очень льстит, правда. Льстит слышать такие слова от тебя.       Шуга настороженно поднимает глаза и вглядывается в чимины, потому что ждет, а где, собственно, подвох? — …слышать эти слова именно от тебя… — продолжает Чима, как ни в чем не бывало. Наклоняется и целуется Юнги чуть пониже пупка. — …именно от тебя… ведь раз я — твоя правильная херня, то ты… ты… ты — моя любимая поеботинка…       Шуга напрягается, чтобы не прыснуть, пытается сделать безразличный вид, но не получается. Этот мелкий засранец только начал. Короче, эвакуация. На всю предстоящую неделю Чиме явно есть, чем заняться. — …моя восхитительная хуебенюшка… — продолжает Чима, креативя у себя в мозгу настолько напряженно, что все это отпечатывается у него на моське крупными неоновыми буквами, еще и переливается: «Я ПЫЖУСЬ ПРИДУМАТЬ КАК МОЖНО БОЛЬШЕ СИНОНИМОВ К СЛОВУ „ХЕРНЯ“. НА МОЗГОВОЙ ШТУРМ ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ!». — … моя очаровательная хуйнюшечка… шняжечка моя неповторимая…       И Шуга обреченно хихикает после каждого очередного ласкового матюка.