Обещали дождь

За окном шел ливень, самый настоящий шторм. Кажется, шел он, не переставая, все лето, по крайней мере, так почему-то запомнил Гарри. Краски перед его и без того слабо видящими глазами знакомо серели и тускнели, и потому, выглянув сегодня на улицу, он обрадовался холодному порыву ветра, ударившему в лицо. Кожу щипало холодом до слез. Наконец-то он был уверен, что свинцом налитые тучи в небе настоящие, что они для всех вокруг именно такие. Не иначе, ни одного бирюзового случайного проблеска. Капли отбивали дробь по козырьку крыши, стучали по барабанным перепонкам и рикошетили об истрепанные нервы. Они напоминали своим тактом какую-то тоскливую мелодию, грустную и неприятную, под которую не хотелось закутаться в плед с кружкой горячего чая и предаться ностальгии. Она будто тревожила с трудом забытое нечто. Гарри от чего-то казалось, словно он слышал ее на похоронах, совсем недавно. Плечо болезненно обожгло, жалящий язык воображаемого пламени оставил след до ключицы, вынуждая юного волшебника поморщиться и прижать ладонь к саднящему месту. Одного шрама ему было явно мало, мало корчиться в припадке и зависеть, пусть и частично, от магии Темного Лорда. Будто все самые дорогие люди, уходя, используют Гарри как дощечку для зарубок на память. Молния на лбу — клеймо материнской любви, которую узнать ему так и не позволили, а сейчас под пальцами метка Его Души, недостающего ее кусочка, половинки, с которой пророчилось заветное «долго и счастливо». Тот, кто помог увидеть мир в красках, которые теперь потихоньку выцветали, как застиранный свитер. Поттеру от всего разрывающегося в щепки ментального здоровья, от злости, обиды и боли хотелось кричать. Во все горло, чтоб содрать, не сорвать голос, а чтобы в кровь… Может быть, дождь немного сможет приглушить вопль? Нет. Зачем лишний раз провоцировать Дурслей, зачем делать то, что не исправит настоящего. Зачем вообще что-либо делать? Когда было нужно, он вообще ничего не смог. Даже признаться, что это по его вине Седрик Диггори неожиданно уставился на свой яркий шарф прямо посреди коридора. Ненароком коснулись. Случайность, как и должно быть. Первым видимым цветом для них обоих стал желтый. «- Эй! Гарри, ты ведь стоял рядом, да, верно? Ты видел, кто это был? Кто она? — А? Не… нет… о, это, кажется, была Чжоу. Чжоу Чанг». «Она», Седрик подчеркнул это местоимение, и Гарри не мог сказать после этого правду. Тот с самого начала искал девушку, не предполагал какого-либо другого исхода. Кто же знал, что он и ловец-равенкловка, — имя которой вспомнилось совершенно случайно, просто взгляд выцепил ее из толпы, — найдут общий язык с полуслова? Что они, черт подери, по уши влюбятся друг в друга? Лучшая парочка Хогвартса, как они смотрели, касались ладоней, смеялись и улыбались глядя в глаза… им многие завидовали, вздыхали вслед. На драгоценного-мальчика-который-выжил так никто и никогда не посмотрит. У него была лишь возможность любоваться каскадом бликов перед глазами и цветастыми вспышками, и как бы хотелось к Дьяволу ослепнуть. Седрик накрепко забыл, что сам «прозрел» по вине кого-то другого, что Чжоу — не предназначена ему судьбой. Он не искал Душу. А Гарри… влюбился. Еще до этого. До безумства, впервые, до дрожи в коленях. Но не смог сказать, опасался разрушить чужую счастливую идиллию… Лгун. Боялся он сломать его и Седрика дружбу, шаткий баланс, пустить тьму ненужным им обоим слухов. Истинный, чтоб его, гриффиндорский лев. Тогда от бессилия разве что не разбивал кулаки о стену… но сделает это многим позже. У волшебников разделенные души как проклятие. Живший у магглов мальчик не знал большую часть таких историй, ему так хотелось верить в волшебную сказку, куда удалось угодить. Никто, к несчастью, не спешил переубеждать, хотя счастливых концов правда практически не наблюдалось. К примеру, Северусу Снейпу была так отмечена Лили Эванс. Рождение Гарри — это плевок собственного обдуманного выбора в сторону фатализма, в который по юношеской глупости уверовал зельевар, после снадобьями пытавшийся вытравить метку с кожи. Не вышло. Профессор МакГоногалл похоронила своего мужа, тоже слишком рано получив удар от реальности под дых. Здесь, даже близ школы Чародейства, много таких колдунов и ведьм, у которых вместо красок и оживших рисунков на теле — аккуратные надгробья или неизвестные захоронения (почему-то, Гарри думается, что второе лучше. Неизвестность оставляет за собой право на надежду). Поэтому все пытаются забыть об Избранных, спокойнее видеть черно-бело, ограниченно, но без кровоточащей раны глубоко внутри. От магии стоит огораживать хотя бы личную жизнь. Но мистер Поттер особенным стал и тут. Верил, как идиот, что у них бы все могло сложиться, как у Сириуса и профессора Люпина, только с исключением убежденности в предательстве друга для одного и без двенадцати лет Азкабана второго. Все ведь должно как-то складываться в итоге. Гермиона считала прорицания блажью, но это физически ощутимый, реальный символ, подсказка. Как это кто-то решается отрицать. Иначе какой вообще смысл в этих предначертаниях? Чтобы тебе просто было больно? Гарри падает на кровать, не закрывая окно. Холод остужает лихорадку, распаляющую мысли, мысленную горячку. Или он простыл и жар наяву? Седрик. Нет, Поттер, может быть, и не совсем здоров, но уж точно не простужен. Лишь помешался на одном мальчике, который погиб в конце этого учебного года, лишь великий герой, потихоньку съезжающий с катушек с бессонницей и дикими ночными кошмарами. Седрик умер, пытаясь его защитить. Ну какая ересь… Гарри убежден, что ему суждено умереть в одиночестве, понимает это ясно и четко, как свалившееся на стянутую мигренозным спазмом голову озарение. Все друзья, приятели, весь мир — в стороне, где полагается быть. Отчаяние схлопывается вокруг него бездонным омутом, вынуждает тонуть в себе, туда, глубже, в самое-самое дно, позволь себе захлебнуться… хватит. Мир катится в тартарары, вслед за потрясающим до прикушенных костяшек и блеклого румянца на щеках Диггори. Перед внутренним взором Гарри его застывший, удивленный взгляд в зареве зеленой вспышки. Вселенная решила, что они достойны друг друга? Такой замухрышка, как Гарри… глупость. И все-таки верил именно он, ничему не учащийся дурак. Его сердце разрывается, нечем дышать, господи, как же больно, невыразимо, сумасшедше больно. Ему страшно так, что в пору забиться под одеяло и никогда больше оттуда не вылезать, в самый дальний угол проклятого чулана, где не станут искать. Жалкий, жалеющий себя слабак. Пальцы замерзли так, что их нельзя согнуть, и слава Мерлину. Так кажется, будто он все еще держит Седрика за руку, все еще может что-нибудь придумать и оживить его, спасти. Он просто так хотел бы снова его коснуться, один единственный раз. Мальчик-который-ничего-не-смог. Который боится увидеть бойкую, сломленную смертью Чанг в следующем году… ей ничуть не легче. Браво, герой. Потенциальный спаситель мира сломал за раз троих. Гарри засыпает с очередным всхлипом в прижатую к себе подушку. На плече последний раз блестит золотом яростно хлопающий крыльями снитч. Дождь обещали затяжной, до конца недели.