Изгой

"Когда пятилетнему ребенку больно, он поднимает шум на весь свет. В десять лет он тихо всхлипывает. А когда вам исполняется лет пятнадцать, вы привыкаете зажимать себе рот руками, чтобы никто не слышал ни звука, и кричите безмолвно. Вы истекаете кровью, но этого никто не видит. Вы привыкаете к отравленным плодам, растущим на дереве вашей боли..."

POV Бэкхён       Мне просто больно. Больно так, как не описать ни одним существующим словом, не передать ни одной эмоцией. Чтобы понять, надо её почувствовать. Но я никому не пожелаю такого. Боль съедает меня, и я ощущаю себя беспомощным, словно инвалидом, который не может совладать с ней. Меня выкручивает наизнанку, и я кричу, но не слышу своего голоса. Сбиваю в комок на не застеленной кровати, с каждым вдохом пропуская в лёгкие затхлый запах старого матраса, впитавшего литры солёных слёз, пота и выделений. Этот матрас, словно отражение меня самого — такой же измученный жизнью, пропитанный дерьмом, с дырами и потёртостями, вонью и грязью. Внутри него своим отдельным миром живут клопы и блохи, вонзая свои маленькие острые зубки в моё тело.       Иной раз мне кажется, что их жизнь намного лучше и разнообразней моей собственной. От этой мысли я начинаю ненавидеть себя ещё сильнее. В очередной раз желание покончить с собой превозмогает над страхом, и я снова беру в руки лезвие и медленно провожу по тонкой коже, которая рвётся под натиском острия. Наружу проступают капли алой крови — единственное яркое пятно в этой комнате. Я смотрю, как красные дорожки стекают по моим грязным рукам и радуюсь в очередной раз тому, что хотя бы внутри меня осталось что-то настоящее. Новый порез — новая дорожка. Таких будет ещё много, но их всегда будет недостаточно. Недостаточно для того, чтобы навсегда уйти из этого мира, оставив после себя грязный безжизненный труп, который обнаружат лишь на стадии гниения из-за едкого блевотного запаха, который распространится по дому. Я уверен, что моя мать в сердцах обвинит меня в том, что я посмел загадить её воздух своим трупным запахом, и захочет сжечь меня вместе с этим матрасом, на котором я писался от страха в свои семь лет, когда пьяный отец избивал и насиловал мать, а после рвался в мою комнату, желая убить отпрыска, которого нагуляла грязная шлюха.       «Ты должен был сдохнуть ещё в утробе!» — говорил он между ударами, которые сыпались на меня, словно капли осенним ливнем. А я лишь прикрывал живот и голову, чтобы хоть как-то продлить своё никчёмное и никому не нужное существование на этой земле. Я никогда не плакал и не кричал, так как попросту не мог. За это спасибо всё тому же отцу, который любовно проехался своей ногой по моей голове, и в ней что-то замкнуло. Он был безмерно рад, когда понял, что я не могу издать и писка. Можно было избивать меня в полной тишине, не боясь, что услышат соседи и вызовут милицию. Хотя соседям было на всё плевать. Они не далеко ушли от социального статуса моих родителей, устраивая каждый вечер дебоши, распивая десятки бутылок соджу и круша всё на своём пути.       Эта жизнь, если её так можно назвать, продолжалась до десяти лет. В один из вечеров отец сильно напился и подрался с соседом, который оказался ещё гнилее моего родителя, вонзив нож ему под рёбра и отправив к прародителям. Тогда мысленно я поблагодарил этого человека, смотря из окна своей спальни ему в спину, пока его уводили под руки милиционеры. Я надеялся, что жизнь изменится, что теперь каждодневные походы в ад закончатся, но я сильно ошибался. Во мне жило желание быть нужным своей матери, которая выносила и родила меня. Я помню, как несмело вышел из комнаты, придерживаясь за стену, дабы не упасть на грязный пол от потери сил. Я не ел несколько дней и вообще забыл, какова еда на вкус. Я надеялся увидеть мать, ощутить её тёплые руки на своих плечах и попытаться сказать о том, как нуждаюсь в ней. Но мои детские мечты разбились со звонкой пощёчиной и расплылись пятном боли по лицу. Она кричала о том, как ненавидит меня, как мучилась всё это время из-за моего рождения, как лишилась кормильца и что не собирается меня содержать. Я не понимал, в чём виноват, ведь я всего лишь ребёнок, но она обвиняла меня бесконечным потоком мата и гнева. Я снова закрылся в себе, понимая, что не нужен никому на этой планете, и тогда, в свои десять лет, я сделал первый надрез на запястье. После того дня прошло уже шесть лет и теперь мои руки пестрели белыми шрамами, которые я каждый год скрываю под длинными рукавами безразмерных кофт.       За окном всё ещё темно, но я уже стою одетый в свою единственную одежду. Новые раны на руках замотаны бинтом. Следы своего успокоения я прикрываю кофтой, что скрывает не только их, но и мои пальцы. Чёлка постоянно падает на глаза, словно ограждая меня от этого мира. Была бы моя воля, я бы навсегда закрыл глаза и никогда бы не видел того, в чём мне приходится вариться каждый день. Но насколько бы я не хотел сдохнуть, моя трусость мне этого не давала. Этого у меня не отнять. Да и откуда взяться смелости в худом теле немого мальчишки?       Осторожно подойдя к двери, я затаиваю дыхание и прислушиваюсь. Тишина. Это не всегда хорошо, но сейчас мне надо незаметно улизнуть из квартиры, дабы не очутиться под новым душем из словесного дерьма в мою сторону. Дверь неслышно открывается, и я, словно тень, прокрадываюсь по коридору к заветному выходу. Сердце отдаётся шумом в голове, и мне кажется, что его слышат даже соседи. Но как только свежий ветер обдаёт моё неприкрытое лицо, я на секунду ощущаю себя в безопасности. Правда, это лишь до того момента, как я снова вернусь в этот ад, закроюсь в своём убежище и буду жалеть себя и ненавидеть жизнь.       Ненависть — очень затратное занятие. На него уходит тонна нервов, сил и времени. Она выматывает, но это единственная эмоция, которая сейчас заполняет меня. Я привык с ней жить, а точнее, существовать. Это слово правильнее описывает моё нахождение на земле. Я никому не нужен, от меня нет пользы обществу. Зачем я был рождён? Для того, чтобы кто-то унижал меня, издевался и избивал? Я нужен только в качестве груши для битья? Ответ на все эти вопросы напрашивается сам.       Бредя по ещё сонным улицам, я не поднимаю глаза на случайных прохожих. Я боюсь людей, ожидая от них удара или бранного слова. Я боюсь, что кто-то может подойти и спросить у меня который час и как пройти до нужного магазина, а я лишь смогу промычать в ответ и убежать, пряча стыдливые глаза. Я не могу говорить и даже не пытаюсь. Я уже давно позабыл, как звучит мой голос. Мне проще жить в тишине своих мыслей, выполняя каждый день одни и те же движения, покорно ожидая конца своих дней. Иногда я мечтаю, чтобы этот конец поскорее наступил, затягивая меня в черноту смерти. Я уверен, что по ту сторону ничего нет. После смерти мы превращаемся лишь в дымку и навсегда растворяемся в воздухе. Но самое главное, что там нет боли, и та сторона манит меня, но я снова и снова трушу и не позволяю себе избавиться от страданий, будто наказываю. Вот только за что, непонятно.       Как всегда, на то, чтобы дойти до нужного мне здания, я затрачиваю недолгих двадцать шесть минут. Открываю грязную тяжёлую дверь и прохожу внутрь, втягивая носом запах вчерашней еды, подгорелого масла и мочи. Включив свет, я обвожу взглядом небольшое помещение, замечая две лужицы блевотины в дальнем углу, от которых несёт дешёвым спиртным и протухшей едой, обоссанный стул, на котором, по всей видимости, заснул пьяный клиент и тут же на месте справил свою нужду, и стандартные засохшие пятна крови на стенах от очередной драки, которые случаются здесь каждую ночь.       Как вы уже поняли, я не школьник. Школа для меня закрыта навсегда, ведь меня, такого отброса общества, не берут ни в одно учебное заведение, а моя мать и не пытается что-то предпринять. Я еле закончил девять классов и в свои шестнадцать оказался выброшенным из системы образования. Найти работу мне не удавалось и, когда подвернулась возможность отдраивать стены и пол в самой захудалой забегаловке в бедном районе за гроши, я согласился. Только благодаря этой работе я могу хоть иногда позволить себе купить кусок хлеба, на котором держусь неделю.       В подсобке я нахожу свой стандартный набор для уборки и принимаюсь за работу. Подавляя в себе рвотные позывы, я собираю тряпкой рвоту и остатки непереваренной пищи. Моча отмывается легче, а к крови я уже давно привык. Закончив с уборкой, я прохожу на кухню и беру в руки швабру. До прихода управляющего остаётся менее получаса, когда я заканчиваю со всеми делами и закрываю за собой дверь, проворачивая дважды ключ и скрываясь в тени подворотен.       Сегодня по плану у меня остаётся только одно дело — заглянуть в госпиталь и сдать кровь. Несмотря на то, что я грязный, в синяках и ссадинах, в старых лохмотьях, кровь — моё спасение. Она у меня редкой группы, и я периодически сдаю её, чтобы получить немного денег на еду. После последней моей сдачи прошло уже три месяца, и сегодня я могу снова сдать несколько миллилитров без угрозы для здоровья. Иногда я задумываюсь о том, чтобы попросить медсестёр высосать из меня всю кровь, чтобы я навсегда заснул. Но я прекрасно понимаю, что никто на такое не пойдет, а жаль.       В госпиталь я никогда не захожу через главный вход. Для такого, как я, есть отдельный, со стороны мусорных баков, чтобы посетители не видели и не чурались меня, боясь заразиться какой-нибудь холерой. Проходя внутрь, меня как всегда встречает престарелый охранник, который идёт сообщать медсёстрам, что я пришёл. Те, по стандартному сценарию, отводят меня в отдельную комнату, вставляют иглу в вену и предлагают отдохнуть, что я и делаю. Я люблю здесь находиться, так как хоть ненадолго, но чувствую себя в безопасности и могу спокойно вздремнуть. Дома же мне этого не удаётся сделать. Там я всегда нахожусь под напряжением, ожидая, что в любой момент дверь откроется, и моя любимая родительница шатающейся походкой зайдёт в комнату, держа в руках то ли палку, то ли скалку, то ли сковороду для того, чтобы ударами рассказать о своей ненависти ко мне.       Я не замечаю, как погружаюсь в сон, но поспать мне не дают, вырывая из воображаемого мира в суровую реальность. Открывая глаза, я наблюдаю запыханного, неизвестного мне доктора, который внимательно рассматривает меня и без стеснения задаёт прямой вопрос стоящей рядом медсестре:       — Он точно чист? Ты же понимаешь, что если мы занесём в мистера Пака какую-нибудь заразу, то нам лучше сразу умереть, — в его взгляде я без труда различаю нотки отвращения и пренебрежения, к которым я привык за годы жизни.       — Доктор Ким, он действительно чист. Мы его уже неоднократно проверяли, — щебечет медсестра, с волнением и почтением смотря на мужчину.       — Как ты себя чувствуешь, малец? — это он обращается, по всей видимости, ко мне, но я же не могу ему вот так просто ответить, как он ожидает.       Я лишь киваю головой в утвердительном жесте, надеясь, что меня правильно поймут. На помощь приходит всё та же медсестра.       — Доктор Ким, он немой.       — Немой, говоришь, — сомнения возникают на лице мужчины, но думает он недолго. — Слушай сюда, малец, — меня уже бесит это обращение, — тебе выпала большая честь спасти сына известных и уважаемых людей. У тебя редкая группа крови, такая же, как и у Мистера Пака, и она нужна нам. Он попал в автомобильную аварию и потерял слишком много крови. Поэтому мы сейчас отведём тебя в одну из палат, там ты быстро принимаешь душ, а потом на прямую в операционную, где мы подключим тебя к нему. Нет времени на медленные танцы, — добавил он и одним движением вытащил иголку из моей вены, сгибая руку в локте. — Сона, проведи его в палату и проследи, чтобы всё было исполнено в лучшем виде. У вас есть пять минут. Жду в операционной, — на этих словах он скрывается за дверью, оставляя меня наедине с медсестрой, которая уже помогает моему бренному телу спуститься с койки.       Я не до конца понимаю, что происходит, и не могу переварить полученную информацию, но покорно двигаюсь за Соной, что, спеша, ведёт меня в палату. Там она просит раздеться, даёт больничный халат и говорит, что ждёт меня чистым и переодетым через три минуты. Из дозволенных мне трёх минут, полторы я стою в ступоре, пытаясь до конца осознать то, что скоро из меня выкачают крови больше, чем я могу дать. Волнение и какое-то предвкушение окутывает меня. Возникает мысль, что я могу умереть, и всем моим мучениям придёт конец, но умру я не просто так, а даровав жизнь другому человеку, многоуважаемому, как сказал доктор. Прихожу в себя только после стука в дверь и напоминанию, что у меня осталась минута. Быстро скинув с себя грязную одежду, я залезаю под душ и наспех смываю с себя пот и следы утреннего посещения своей работы. Подойдя к зеркалу, я мельком смотрю на своё обнажённое тело: десятки синяков, кровоподтёки и ссадины — это всё сейчас могут увидеть невольные зрители в операционной, куда мне суждено попасть для спасения жизни неизвестного мне человека. Я не зацикливаюсь на этом, натягиваю на себя больничный халат и выхожу из душа. Медсестра тут же хватает меня за руку, таща из палаты по белоснежному коридору в глубь госпиталя — туда, где я ещё ни разу не был.       Времени на то, чтобы рассмотреть обстановку, нет. Я лишь успеваю заметить взволнованные лица женщины и мужчины у широких дверей операционной, которые с интересом смотрят на меня. Сона быстро кланяется им и заталкивает меня в яркое помещение, в котором царит идеальная чистота. На секунду мне кажется, что я в раю — везде свет, белые стены, люди, одетые в белые халаты, чьи лица прикрывают медицинские маски, кажутся ангелами. Они, по сути, и есть Божьи дети, вершащие судьбы людей, которые оказывались на операционном столе.       — Почему так долго? — возмущённый голос выводит меня из оцепенения, и я узнаю за маской доктора Кима. — Быстро кладите его на кушетку, — после его приказа двое молодых врачей суетятся, подталкивая меня к высокой кровати.       Я не сопротивляюсь, для этого нет надобности. Я вообще мало что соображаю, всё происходит слишком стремительно и лишь когда алая струйка крови начинает течь по прозрачной трубке, я провожаю её взглядом до, казалось бы, бездыханного тела, что лежит на операционном столе. Взгляд тут же цепляется за его рост, который не скрывает тонкая простыня, накинутая сверху. Синева губ и бледность кожи пугают и дают понять, что парень одной ногой на том свете. Очень красивый парень. Молодой, с уже мужскими чертами лица, выступающим кадыком и густыми чёрными волосами — даёт же Господь кому-то возможность родиться красивым. Невольно вспоминаю пару у дверей операционной и то, насколько те двое для своих лет выглядят привлекательно, и понимаю, что они передали своему сыну лучшие гены. Я не знаю, кто он, но мне хочется, чтобы кровь бежала быстрее и его губы, наконец, приняли розовый оттенок. Мне не дают рассмотреть его получше, ограждая меня от него ширмой, за которой начинается операция по спасению жизни. Я чувствую внутри трепет, что становлюсь свидетелем данного события. Время течёт медленно, словно тягучая конфета. Я впитываю в себя каждое слово и движение, которое тенью отдаётся на ширму. Кто-то спрашивает, как я себя чувствую, и я киваю, ведь не могу говорить. Так же я не могу ничего сказать тогда, когда перед глазами ширма начинает расплываться, а голоса словно звучат издалека. Голова становится тяжелой, а веки сами прикрываются, погружая моё тело в сон.       Просыпаюсь я уже в палате, бережно уложенный на мягкую кровать. В мозг поступает тонкий сигнал аппарата, подключённого ко мне. Во всём теле чувствуется усталость, руки вялые, не хочется даже пошевелить головой, и лишь живот урчит, прося еды. Я смутно вспоминаю произошедшее и понимаю, что из меня выкачали слишком много крови, и я просто потерял сознание. Через секунду в голове рождается вопрос — спасли ли того парня, но спросить некого, так как я в палате один. Пересилив себя и повернув голову в сторону окна, я удивляюсь тому, что на улице темно. Вывод приходит сам собой — я проспал весь день или даже два. Интересно, сколько же прошло времени в действительности и как мне позвать медсестру? Словно услышав мои мысли, дверь тихонько скрипит, и в палату входит Сона.       — Очнулся? Ну, наконец-то, — взмахивает она руками и подходит ближе, внимательно рассматривая меня и показатели прибора. — Заставил же ты нас всех поволноваться. Три дня проспал, но это не удивительно. Из тебя выкачали слишком много крови. Но ты прости, Доктор Ким обязан был спасти Мистера Пака, иначе ему пришлось бы забыть о своей лицензии, — она говорит это таким обыденным голосом, словно не она только что сказала, что моя жизнь, по сути, ничего не значит, а главнее жизнь того парня и лицензия доктора Кима.       Эти слова снова заставляют задуматься о том, кем же является этот самый Мистер Пак, но головокружение, которое охватывает меня, не даёт до конца додумать.       — Эй, даже не вздумай снова засыпать. Я сейчас поставлю тебе капельницу с глюкозой и принесу поесть. Не засыпай! — кричит она уже на выходе из палаты, а мне ничего не остаётся, как стараться следовать её указаниям.       Возвращается она довольно быстро, с подносом еды и в компании Доктора Кима, который проверяет все показания, записывает их в карточку и коротко кивает:       — Завтра утром выписываем, — а после удаляется, оставив удивлённого меня и безразличную Сону.       — Поешь, — произносит она, помогая мне сесть в кровати и пододвигая поднос с едой, — а после ещё поспи, ведь завтра тебе уже надо будет уйти, — я молча слушаю её, ведь всё равно не могу ничего сказать в ответ, но мой вопросительный взгляд говорит всё за себя. — Доктор Ким спас Мистера Пака, — отвечает она, — не без помощи твоей крови, естественно, — добавляет напоследок и уходит, оставляя меня наедине со своими мыслями.       Утро приходит слишком быстро, а вместе с ним и осознание того, что пора возвращаться в тот ад, из которого меня вырвали на несколько дней. Одежда всё такая же грязная, я такой же никчёмный, немой, одинокий, но с небольшой суммой денег, которую мне дают на выходе из госпиталя. Она немного больше, нежели в обычные разы, и это откровенно радует. Я понимаю, что могу продержаться полмесяца, питаясь хлебом или рамёном. Я научился жить, кушая раз в пару дней, и вчерашней больничной еды, которую мне приносила Сона, хватит моему организму ещё до завтрашнего дня. Я стараюсь не думать о том, что надо возвращаться домой, если это вообще можно назвать домом, и никак не предполагаю, что теперь моя жизнь кардинально изменится.       «Добро пожаловать в ад» - произношу я мысленно, и оставляю позади себя вчерашние дни.