Изгой

      Солнце светит слишком ярко для этой поры года. Птицы поют очень громко, хотя все должны были улететь в тёплые края. Тепло в груди обжигает, а от улыбки уже сводит скулы. Я счастлив. Я живу. Я любим и люблю.       Я не представляю теперь свою жизнь без быстрого Чанёлевского «спасибо» с полным едой ртом, когда он смазанно целует и убегает по своим делам, а я стою, как дурак у зеркала, и провожу кончиком пальца по влажному месту его поцелуя. Я не знаю, как жил до этого, без сильных рук на моей талии, которые прижимают сильнее и иной раз так, что я начинаю задыхаться. Я говорю ему, что не уйду, а он снова целует куда-то в шею, затягивая меня в омут желания. Я не смогу жить без теплоты его глаз, без сладости губ, без бархата его голоса. Мира без него просто не станет, а вместе с ним не станет и меня.       Моя жизнь, именно жизнь, каждый день принимает новые обороты. Я учусь идти по дороге судьбы смелее, с каждым шагом чувствуя опору под ногами. Эта опора – Чанёль. Он насыщает мои лёгкие кислородом, моё небо синевой, а мои глаза – блёстками счастья. Я никогда и не мог подумать, что однажды буду кому-то нужен. Моё тело даже в младенчестве не знало столько нежности и заботы, как я получаю сейчас. Я каждый день мысленно благодарю Господа за встречу с Чанёлем и молю, чтобы тот оберегал его.       Я уже не так боюсь людей, иногда выходя один из нашей общей квартиры. Недалеко от дома есть маленький магазинчик, в который я забегаю за продуктами, чтобы приготовить любимому что-нибудь домашнее и вкусное. Я попросил его больше не заказывать еду на дом, говоря, что буду заботиться о нём. На мои слова он обнял крепче обычного, зарываясь своим носом в мои волосы и делая глубокий вдох.       Каждый раз, когда он так делает, у меня подкашиваются ноги. Это настолько интимно и только между нами, что моё сердце сжимается параллельно тому, как раскрываются его лёгкие. Я полностью принадлежу ему: до последней капли пота, стекающей по моей выгнутой спине; до последнего приглушённого немотой вздоха, вырванного из лёгких при каждом толчке; до последнего взмаха ресниц перед тем, как уснуть в его объятиях; до последнего поцелуя, который я дарю перед его уходом; до последнего касания рук к сильным плечам; до последней общей капли крови.       Всё замечательно, превосходно, волшебно. Раньше я даже не знал таких слов. Они никогда не посещали мою голову, ведь там жили боль, ненависть, отвращение к самому себе. Теперь каждый раз, подходя к зеркалу, я поднимаю майку, боясь увидеть незажившие раны и синяки, но отражение в очередной раз показывает мне чистую кожу. Я улыбаюсь и снова благодарю Господа и Чанёля.       Домой я больше не возвращаюсь. Да и теперь меня туда не тянет, и даже плевать на то, что стало с матерью. Я уверен, что она радуется тому, что никто не мешает ей своим никчёмным существованием. Я не держу на неё зла и не хочу больше ассоциировать себя с тем миром, с тем адом, из которого меня выдернули. Я больше не хочу вспоминать блевотный запах забегаловки, мочу, которая пропитывалась в ткань моих штанов, пока я ползал на коленках по грязному полу, удары матери и синяки по всему телу. Я хочу жить настоящим, не вспоминая о прошлом и не задумываясь о будущем. Оно страшит меня, ведь я не знаю, что меня ждёт. Я хочу быть с Чанёлем рядом всегда, до последнего своего вздоха, до последнего взгляда, упавшего на его тело. Но будущее слишком размыто. Судьба та ещё стерва, ревнивица и капризная дива, которая может выкинуть всё, что угодно, и моё прошлое мне может показаться раем.       Я стараюсь не задумываться об этом и жить сегодняшним днём. Вот и сегодня я решаюсь приготовить торт на ужин, чтобы порадовать Чанёля. Последнее время он особенно грустный. Я пытаюсь у него что-то выведать, ненароком узнать, но он лишь крутит головой и утверждает, что всё хорошо. Но я вижу, как грустят его глаза, и он часто зависает, уходя в себя и задумываясь о чём-то. Не так давно он упомянул в разговоре, что отец готовится передавать ему дела, и я решаю, что ему просто тяжело ухватить всю информацию сразу. Поэтому стараюсь улучшить ему настроение любыми способами.       Вот и сейчас я с приподнятым духом иду в полюбивший мне магазинчик за нужными для торта ингредиентами. С каждым моим выходом из дома я познаю город заново. Смелее поднимаю голову, смелее смотрю на прохожих, радуюсь тому, как распустились почки на деревьях, как солнце улыбается мне, и я улыбаюсь ему в ответ. Я не хочу больше грустить и ненавидеть себя. Шрам на ноге, оставленный в последний раз моей матерью, напоминает мне о том, откуда я и кем я был. Но я снова иду против системы, начиная новую жизнь.       Магазин встречает меня своими каждодневным шумом и суетой. Я прохожусь мимо стеллажей, по заученному маршруту, складывая в корзину нужные мне продукты. Корзинка в руках полна, и я, довольный собой, тащу её на кассу, предвкушая стелящийся аромат бисквита, сладких крем и довольное лицо Чанёля.       Довольное лицо Чанёля…       Чанёля…       Чанёль…       Чанёль?       «Пак Чанёль и Ким Сурин женятся, объединяя две влиятельные семьи Кореи»       Чанёль…       Корзинка сама выпадает из моих ослабленных рук, и я снова возвращаюсь в прошлое, слыша у себя в голове, как боль смеётся в голос, наслаждаясь своим дебютом после недолгой спячки. Мир весь крутится, исчезая в чёрной воронке, засасывая и меня. Дыхание сбивается, и я чисто на автомате хватаюсь за сердце, закрывая глаза и открывая, надеясь, что это всё мне чудится. Но ничего не меняется. Я вижу глянцевую обложку журнала, на которой пестрит ярким цветом надпись - мой смертный приговор.       Как? Почему? Зачем? Он же обещал!       Я не помню, как добираюсь до дома, уже чужого мне дома. Всё, каждая деталь, каждый сантиметр напоминает мне о Чанёле. Я обвожу мутным взглядом квартиру и перед глазами возникают картинки прошлого: как Чан целует меня на диване, поглаживая скулы пальцами; как мы, счастливые, ужинаем за столом; как я обхватываю его тело ногами, а он сильнее вжимает меня в стену. Эти картинки с каждой секундой приносят новую порцию боли. И эта боль совсем другая. Не такая, которая разливалась по телу с каждым ударом матери. Эта боль сводит каждый орган и душу. От неё не избавиться мазями или таблетками. Эту невидимую рану не закрыть бинтами. Она не уйдёт даже после смерти, которая уже стучит своими костяшками в дверь моей жизни.       Смерть.       Как часто я о ней думал до встречи с Чанёлем и совсем забыл, пока был рядом. А она всё ходила за мной по пятам, ожидая своего часа. И вот он настал. Пришёл, с надписью на обложке журнала, который обжигает мою ладонь своей правдой. Она пришла, распахивая двери и принося едкий затхлый запах правды. Она всё-таки добралась до меня, сейчас шепча мне на ухо. Я чувствую её смертное дыхание на своей коже и бросаю журнал на пол, прикрывая глаза и ощущая, как желание умереть превозмогает любое другое.       Холодный кафельный пол ванны встречает меня покалываниями в теле. Я не знаю, почему выбрал именно это место. Наверное, потому что это единственное помещение в квартире, где мы с Чанёлем не занимались любовью. Любовью…       А любовь ли это была? Или просто игра? Односторонняя игра выдающегося актера, который нашёл избитого жизнью щенка и решил для очищения своей кармы приютить его, воспитать, выдрессировать и использовать для своих грязных утех. Главным героем данной комедии являюсь я. Тот самый щенок, который поверил в то, что имеет права на счастье. Дурак. Самый настоящий дурак, который надеялся, что его существование в аду закончено. Но жизнь снова напоминает мне о том, что я никчёмное существо, которое давно должно было уйти из этого мира и очистить его от своего тела и души.       Я не хочу бороться. В этот раз я совершенно не хочу идти против судьбы, которая вновь подталкивает меня к краю пропасти, и если до этого она делала это с помощью рук моей матери, то сейчас она ловко всё провернула с помощью Чанёля, которому я доверил всего себя: своё тело, душу, судьбу. Я не хочу пытаться в очередной раз выплыть из океана боли. Пусть он засасывает меня с головой, проникая в каждую складку тела, впитываясь в волосы и заполняя лёгкие. Я не буду пробовать сделать вдох. Мне не нужен кислород, наполненный ложью. Я не хочу больше слышать лживые сладкие слова, режущие по телу, и оставляющие после себя невидимые раны. Я отказываюсь смотреть в глаза, в которых стоят линзы добра, скрывая от моего взора насмешки. Я не хочу больше жить. Не хочу.       Медленно, осторожно, чтобы физической болью хоть немножко заглушить душевную, я провожу остриём лезвия по своим шрамам, которые Чанёль целовал и ласкал своим языком. Кровь выступает багровыми реками на запястьях, спускаясь водопадами к длинным и тонким пальцам, которые он любил облизывать. С каждой каплей крови моя привязанность к Чанёлю уходит. С каждым миллилитром я освобождаюсь от любви, желая очистить всего себя, чтобы даже там, на небесах, моя душа не болела. С каждой маленькой лужицей мои веки тяжелеют сильнее, смыкаясь и ограждая меня от этого мира.       Я свободен. Я чувствую это. Назад пути нет. Я словно иду по мосту прямо в тот мир, и он рушится за мной после каждого шага. Мост разваливается, не давая мне возможности передумать или повернуть назад. Я и не хочу.       Тело ватное, руки холодеют, и я словно в вакууме, сквозь который слышу хлопок двери и громкое «Бэкхён, я дома».       Больно. Снова больно, невыносимо, нестерпимо, раздирающе. Мне хочется плакать, но сил на это нет. Я слышу его топот ног и то, как скрипит дверь, открываемая смертью, за которой она ждёт меня. И я уже иду к ней. Иду смело, без желания обернуться и увидеть его шоколадные глаза. Я не хочу пожалеть о содеянном, не хочу ещё раз струсить.       Я уже ничего не хочу.       Слышу его крик – взволнованный, испуганный. Видимо, он нашёл журнал, что был мной оставлен на полу в коридоре. Я чувствую, что он близко, слишком близко. Дверь в ванную открывается, и до моего слуха доносится его душевный крик. Он зовёт меня, но уже поздно, слишком поздно. Я погружаюсь с головой в реку смерти, и в последнее мгновение, когда мои губы ещё находятся над водой, я произношу вслух тихое, несмелое, забытое:       - Чанёль, - и замолкаю навсегда. POV Бэкхён       - НЕТ!!!! – он кричит, тряся бездыханное тельце в руках. – Бэкхён, вернись!!! Бэкхён, я люблю тебя!!! – пальцы вонзаются в хрупкие плечи, оставляя синяки на белой коже. Он хватает запястья, сжимая их, стараясь остановить кровь, но уже поздно. Доза, после которой он может выжить, превысилась почти в два раза. Ему уже не помочь. Ничем.       Чанёля трясёт в лихорадке осознания того, что он опоздал. Опоздал всего лишь на несколько минут. Он сам узнал об этой публикации час назад, разругавшись со своим отцом. Чанёль отказался жениться, говоря, что любит Бэкхёна и готов уйти из семьи, из компании, лишь бы остаться с ним. Но отец не хотел его слушать. Он уже потратил достаточно денег на рекламу их предстоящей свадьбы и отказывался что-то менять, приказывая сыну согласиться. И тогда Чанёлю ничего не оставалось, как снять со своего запястья дорогие часы, которые родители подарили ему на совершеннолетие; следом за ними золотой перстень – семейная реликвия; сверху положил пиджак именитого дизайнера – подарок его матери. Чанёль сказал, смело смотря в глаза своего родителя, что отказывается от фамилии, наследства и всего, что относится к их семье и разрывает свадьбу, желая стать простым человеком, а главное – влюблённым и счастливым. Он ушёл из дома своих родителей тихо, лишь слыша плач матери и злостное сопение отца. Он ушёл, оставив все материальные блага, чтобы забрать себе своё духовное сокровище.       Он опоздал и не успел сказать Бэкхёну, как сильно любит его и что выбрал его. Он просто не успел. Смешно, нелепо, больно. Но уже ничего не изменишь, не справишь. Ничего, кроме…       Он не смело берёт в руки нож, которым Бэкхён огородился от этого мира, и проводит им по своей руке в тех же местах, что и его любимый. Больно, но ему плевать. Мысль о том, что они встретятся там, на небесах, заставляет повторить движение, выпуская наружу как можно больше крови.       Пока есть ещё силы, он садится на пол рядом со своим бледным ангелом, не замечая, как кровь пропитывает ткань его брюк, и обнимает Бэкхёна, прижимая к себе, шепча о том, как любит и чтобы тот дождался его. Он шутя ругает его за то, что не сказал ему, что голос вернулся, но Чанёль всё слышал и теперь всегда будет помнить. Он никогда не забудет, как звучит его имя из уст любимого.       Кровь когда-то стала тонкой дорожкой, которая привела их друг к другу и теперь оказалась тем мостиком, по которому ушёл Бэкхён. Но в Чанёле та же кровь, и он заново строит этот разрушенный мост и идёт за своим любимый, чтобы на том свете быть с ним.       Кровь смешивается, души соединяются, любовь перерождается…       «Я научусь тебя любить», - говорил Бэкхён в своих мыслях, но он не знал, что сердце, напротив, любит сильнее. И эта любовь не позволит им быть порознь. Эта любовь поможет им жить даже после смерти.       Ведь смерть – это не конец.       Смерть – это начало новой жизни…