Забота и беззаботность

Волны плещутся гулко — тёмные, глубокие, облизывают нос корабля и исчезают, будто их никогда и не было. Луна наливается призрачной желтизной, чертит по воде дорожками — Лави провожает глазами каждый тающий блик. — Я… всё ещё часть этого мира, Лави?.. У него от этого вопроса — озноб и мурашки по коже, несмотря на куртку и тёплый шарф, да и ответа на этот вопрос у него тоже нет. Такие вопросы — как по тонкому льду, аккуратно, с опаской, лишь бы не оступиться. Лави боится сделать неверный шаг, ведь он знает — Книгочей следит внимательно. Часть ли она этого мира, Бог знает — но вот в пропитанном пылью старых книг мире Лави Линали Ли уже давно занимает где-то половину, если не больше. — Больше никогда так не делай, — он заходит к ней перед сном и проклинает себя ещё раз — слишком сложно видеть короткие, обожжённые волосы и тонкие ноги, перемотанные плотными бинтами. Если бы Лави только мог повернуть время вспять — он бы, конечно, её остановил. Попросил бы, взял за руку, накричал бы в конце концов — и пусть бы его опять осуждали за доведение девушки до слёз. Лави иногда сам пугается своих эмоций — их ведь и быть-то не должно, а они мало того, что есть, так ещё какие. Линали каким-то непостижимым ему образом умудрялась вытянуть их наружу, вытащить из него то человеческое, что было погребено под сорока восьмью войнами. Рядом с ней он начинал чувствовать — и это было страшнее всего. — Прости, что заставила тебя нервничать, Лави, — говорит совсем тихо и улыбается слабо-слабо, едва заметно, но он прекрасно видит, что ей очень больно. Какая же она всё-таки невыносимая. Лави садится на краешек её кровати и стягивает повязку с головы вниз, на шею — рыжие волосы рассыпаются мягкими прядями. Ему сложно с ней, это правда — она не любит его, он не строит иллюзий. Да и сам он, в общем-то, не имеет права любить её, да только плевать Лави хочется на все эти права и обязанности, особенно сейчас. — Я убью их всех. Акума, Ноев, Графа. Я убью их, — и Лави чувствует, как Линали вздрагивает от этих резких слов. Когда-то Лави обещал себе, что его истинная натура никогда не прорвётся через маски, почти вплавившиеся в лицо. Лави спохватывается, но понимает, что опоздал — Линали смотрит на него, широко открыв глаза, недоумённо хлопает ресницами — не узнаёт. Она ведь знает, что Лави сейчас (по всем правилам) должен отпустить какую-нибудь лёгкую шутку, на которую она улыбнётся, но этого не происходит. Линали лишь слегка ёжится и подтягивает одеяло. — Не надо, Лави, — в глазах будто мелькает влага, но она берёт себя в руки. — Я не хочу, чтобы ты так рисковал. Со мной всё хорошо. Ага, как же, хорошо. Лави видит, как мелкую дрожь выбивают её худые колени, как по рукам время от времени бегут мурашки. Ей страшно до сих пор, она всё ещё не верит в то, что выжила — Лави это отчётливо понимает. Да что тут говорить, он и сам не верит, что в этот раз всё обошлось. Когда он искал её, напряжённо вглядываясь в чёрную воду, он запретил себе о чём-либо думать — и под сильным стрессом организм послушался. Осознание произошедшего пришло уже на корабле, когда Лави не выдержал — просто разрыдался, наплевав на Книгочея, войны и всех остальных в этом мире. Да и какой к чёрту «этот мир» — настоящий мир был в тот момент в его руках, изломанный и разбитый — Лави знает, что старый ворчун этого так не оставит и наверняка уже дожидается его для очередной порции нравоучений. Ты — ученик Книгочея. Ты — мой наследник. Книгочею не нужны эмоции. Книгочей не испытывает привязанностей — Лави знает эту мантру слово в слово и даже (вроде как) следует ей, вот только из-за Линали Ли всё вечно летит к чертям. — Да, всё обязательно будет хорошо, — кивает и касается руки Линали. — И будет ещё лучше, если ты будешь беречь себя и не будешь одна сражаться против таких опасных врагов. Нет, Лави, конечно, восхищается её силой, но инстинктом самосохранения он бы восхищался куда сильнее. Он ведь не может быть рядом с ней всё время — и хотел бы, да Книгочей вытащит за шкирку и прочитает излюбленные наставления ещё раз. Кроме того, в один момент ему придётся уйти — об этом Лави старается не думать, но только насилие над собственными мыслями всё равно не спасёт его. Он уже покидал сорок восемь мест, сорок восемь имён, сорок восемь жизней — так почему сорок девятая должна быть какой-то особенной? Лави не знает ответ, но подозревает, что причина спрятана где-то в этих тонких бледных пальцах, которые он сейчас держит в своих руках. — Хорошо, я буду. Только не волнуйся. Ты выглядишь усталым — тебе надо отдохнуть, — свободной кистью она мягко касается его лица — нежно и аккуратно, но щёку будто опаляет пламенем Огненной Печати. Да, ему действительно надо отдохнуть — от Линали Ли, которая перманентно держит его нервы в состоянии натянутых струн. Лави отпускает её руку, поправляет загнувшийся краешек одеяла (на этом корабле такие сквозняки, заболеет же), гасит маленькую лампу на прикроватном столике. — Лави?.. — в её голосе он слышит удивление, похожее на детское — будто ребёнку в первый раз в жизни дали конфету. — Я пойду спать, — Лави встаёт с кровати и поправляет помявшуюся куртку (вид у него, конечно, будто с луны свалился), — только если ты тоже будешь спать и отдыхать, Линали. — Угу, — улыбается, кивает и послушно закрывает глаза. Линали, конечно, всегда невероятно милая, но когда слушается его — особенно. Лави выходит из её каюты, пряча улыбку в шарф. Он, конечно, соврал ей — спать ему сейчас не придётся, ведь уже на пороге своей каюты Лави видит Книгочея, глаза которого светятся таким недовольством, что даже Юу позавидовал бы. Ему, впрочем, всё равно — ради таких моментов он готов слушать это ворчание десятки и сотни раз.