сильный

      Когда последний раз мне доводилось оказываться здесь? Первый раз я пришел сам, по своей воле. Пришел просить за него. Лишь бы только он оставил свое безумие, созданное этими треклятыми каменьями. Будь они прокляты! Хотя куда уж хуже им… Первый раз я зашел в эти ворота в отчаянии, но неготовый сгинуть за ними. И я вышел из них. Вышел, чтобы вернуться к нему, спасти… Спасти. Тогда это слово не было диковинным звуком, значения которого я едва ли понимал. Как сейчас. И это был первый и последний раз, когда я здесь был. Ныне я вхожу в эти врата, понимая, что вряд ли выберусь. Шансов нет даже для меня. От последней мысли стало смешно.       Кольцо уничтожено. Все кончено.       Намо не изменился ни капли. Каким был — с виду хрустально-хрупким и холодным, а стоит заговорить — непробиваемо-безжалостный, стальной словно, — таким и вижу его сейчас. Он на своем троне без ступеней, я — на коленях перед ним. Ничего не изменилось будто.       – Майрон, – зовет по имени, в отличие ото всех остальных. Как Мелькор. – Вот и для тебя настало время прийти ко мне.       Бесстрастная констатация факта.       – Мелькор тебе рассказывал про весы, – не спрашивает — утверждает. – Тебя ждут твои весы. И помни, что врать бесполезно.       Давно привычным для себя движением вытаскивает из складок огромного серого одеяния весы и, держа двумя пальцами, подносит ко мне, дабы показывая, сколько черноты лежит на одной чаше весов, и насколько пуста вторая.       – Теперь я выслушаю тебя. Остальные сказали свое слово.       Мандос спросил обо всем с момента, когда я решил остаться с Мелькором, до момента, после которого я оказался в его чертогах. На весах едва ли набралась половина белых камней от количества черных на второй их чаше. Об одной детали я не сказал. Не соврал, верно, Намо, а лишь умолчал.       Намо молчал, слепо глядя то ли на меня, то ли сквозь меня. Но это, что казалось удивительным, не раздражало. Вообще ничто не раздражало, не злило. Не знаю уж, что всему виной, но только оказавшись тут, я почувствовал особенную легкость, похожую на ту, что появляется, когда после нескольких недель беспрерывных битв, снимаешь тяжелые доспехи — тело легкое сразу, грудь расслабляется после такого долгожданного выдоха, снимается контроль с эмоций, снимаются все маски. Я свои доспехи, кажется, снял у врат в его чертоги.       – Майрон, – вновь позвал Намо и убрал свои весы, видимо, все решив. Но что-то ему нужно было для себя, не иначе. Это же Мандос.       – Столько ни прошло со времен, когда Мелькор пал, но ты так живо его помнишь. И каждый раз, когда слышу его имя из твоих уст, оно звучит как нож по стеклу. Что за боль в тебе сидит? Когда ты приходил ко мне за советом в то время, когда Мелькор страдал от силы сильмариллов, ее было меньше.       Что мне ответить ему на это? Врать не хочу, да и какой смысл в этой лжи? Намо провести невозможно.       Помолчав еще немного, он складывает на коленях худые, до серости бледные руки с длинными ногтями одна на другую и заговаривает вновь.       – Что бы ты хотел ему сказать? Сейчас у тебя есть последняя возможность высказать все. Несмотря ни на что, я бы не хотел, чтоб ты шел в свою тюрьму с тяжелой душой.       Мандос, кажется ли мне или в тебе проснулось сострадание? Хотя вряд ли это возможно.       Тут пришло настоящее осознание, что больше возможности сказать не будет. Ни ему, ни кому-то другому. Жаль, наверное, что тот, кому предназначены слова, которые уже зреют сейчас во мне, не услышит их. Ну что ж, пусть слышит Мандос. Пусть услышит правду.       – Представь, что пишешь ему письмо, – дополняет он.       – Письмо…       – Представь, что диктуешь мне письмо для него. Свое последнее послание.       – Мое последнее послание, – «и именно ему», продолжил я мысленно. Хотя кому еще, если не ему? Мне давно некому писать.       Фокус, который получался всегда, прошел и сейчас: стоит только закрыть глаза и вспомнить его, как перед глазами он как живой, ходит, что-то говорит, только голоса не слышно; сидит вот в задумчивости, смотрит своими глазами цвета наточенной стали клинка.       – Мелькор.       Слышу, как собственный голос мягким эхо отражается от высоких сводов. Как он похож на тот голос, что жил в моем горле еще в самом начале. Воображаемый, но такой живой Мелькор хмурится сильнее и глядит уже внимательно и точно на меня.       – Как я любил тебя…       Признание наконец сваливается с моих плеч тяжестью вековечных гор, освобождает горло, что столько эпох было сжато этими чертовыми словами. Этим чертовым чувством.       – Мне было больно. Но эту боль я признавал за справедливую расплату. За что? Да за все: за то, что позволено быть рядом, что позволено быть твоей правой рукой, и за то, что пусть лишь раз, но позволено было быть твоим.       Кожа до сих пор помнила прикосновения его рук, его болезненные поцелуи, его тяжелое дыхание, как все пламенем жгло от этой близости. Кожа помнила эту подачку, эту издевку.       – Я сгорал в твоих руках как бумага, готов был все отдать за одно только это, за эту иллюзию взаимности. А ты унизил, растоптал все своей насмешкой. Вот такой.       Пожалуй, сам Эру не догадывался, что мои кости растрескивались по частям, дробились от безмолвной злости. На тебя, на себя — за многое. И ни словом больше, ни действием не позволял я себе показывать свою слабость. Ты же это считал слабостью. Любовь — слабостью. Как я любил тебя… Для тебя я всегда был слишком слаб.       Я стал жестоким. Я, тот я, что был когда-то, тот Майрон, которого ты помнил, тот слабый, я сжался, скрылся. Я принял даже имя, данное мне нолдор — Саурон. Прекрасное осквернили, теперь оно отвратительно*. Но ты уже не увидел, ты пал. Ты — могущественный, ты — сильный, ты — безжалостный и холодный, ты — пал! А я, слабый, — слабый, Мелькор! — я, слабый, остался! Только ты ничерта не увидел. Я стал жестоким за это время. Прямолинейней по щекам хлестал чужих, чужих и близких. Все меня боялись. Все это убогое, жалкое Средиземье и все за его пределами. Меня! Не тебя! Ты канул в небытие и забытье. Я – сильный! Не веришь? Сильный! Теперь ты доволен? Я все вытерпел, все пережил: всю боль, все унижение от тебя, все неприятие твое, сомнение во мне, твою смерть, войны… Я пережил все, все вынес. Заткнул каждое чувство, заткнул все. И слезы не проронил, когда тебя не стало. Теперь сильный?! Или скажешь, что раз здесь, то слаб? Давай, усмехнись, посмотри как на неудавшийся эксперимент, скажи, что я слишком слаб!       Воображаемая копия тебя смотрела так же статично внимательно. Собственное лицо ощущалось мокрым, а горло саднило, сорванное.       – Не можешь…       Шепотом говорить легче.       – Я был ребенком. Я был птицей. Был твоим негасимым пламенем. Я был всем тем, что ты сказал. Да только в этом чувстве к тебе я был и остаюсь бессилен. А бессилие растит убийцу. И я убивал все, что мог, и всех, кого мог. Я сам себя же убивал…       Говорить давалось все тяжелее. Горло сдавливало спазмом, а глаза жгло все сильнее. В застывшей с моим молчаньем тишине было слышно, как три капли по очереди ударились о мраморный пол, разлетевшись на мелкие брызги.       – Как я любил тебя…       И на этот раз я не смог заткнуть ни своих чувств, ни своего крика, и остановить не мог капли, без остановки бьющиеся о холодный, как сердце Намо, как твое сердце, пол.       Агония сменилась пустотой.       – Майрон, – едва слышно, будто совсем издалека. Уши словно морской водой залило.       Открыв глаза, я не увидел ничего, кроме черноты.       – Майрон, – вновь позвали, но на этот раз так близко, что не узнать голоса я не мог. И хоть так страшно было оборачиваться, я знал, кого увижу по левое плечо.       – Попав ко мне, он все это время стенал в одиночестве, выл, кричал — и все одно и то же имя, – по правую руку все в той же плывущей черноте я увидел Намо, как единственный источник света, яркое светло-серое пятно. – Твое имя. Так уж вышло, что по решению суда вам быть в одной и той же темнице. И вы оба могли бы оставаться в ней порознь — в разных измерениях. Но после того, что услышал от тебя, принял решение оставить вас здесь вдвоем. Это не дар снисхождения. Счастливы вы не будете здесь — это не то место, где возможно быть счастливым даже таким, как вы. Но то, что связывает вас, не дает мне права разделить. Это все.       Намо пропал, как и не было. Перед глазами непросветная чернота вновь.       – Майрон, – голос звучал у самого уха, так близко, что стало больно — ты никогда не звучал так нежно.       Ты никогда не выглядел таким слабым. Таким же слабым, как я.