Cicha woda

Cicha woda brzegi rwie, cicha woda wie…

      В тумане совершенно ничего не было видно, он стлался над водой рваными кусками ватного одеяла, прерываясь тонкими палочками камышей. Николай снова не понимал, почему он оказался здесь — неужели мавка, что ей надо-то? Гоголь поежился, растирая плечи руками. Ночные уроки управления видениями выматывали, не давали спать, и оттого наутро писарь едва соображал, что происходит. — Оксана! — позвал он, желая, наконец, увидеть девушку и спросить, что ей потребовалось в столь позднее время. Но Оксана не отзывалась — вместо этого откуда-то сзади раздалось странное шипение и потрескивание.       Николай нервно обернулся и отпрянул — за его спиной горела сухая трава, едким дымом поднимаясь в ночное небо. Огонь окружал, заставляя шаг за шагом подступать к речке, проваливаясь в сдобренной водой грязи. Тихое-тихое потрескивание, как шепот, забиралось в уши, ласково выговаривало: «что, замерз, пан, так согрееш-ш-шься, согрееш-ш-шься…»       Трава горела всполошно, то простирая к туману тонкие огненные руки, то ударяясь о землю в собственной скорби, но все ближе и ближе подбиралась к Гоголю, вталкивая его в озеро. — Оксана! — позвал он еще раз, думая, что русалка-утопленница уж точно знает, что делать. Но та не отзывалась, и только огонь трещал в уши: «тепло ли тебе девица, тепло ли тебе крас-с-сная.?»       «Да не тепло мне» — зло отвечал огню Николай, отступая и изредка оборачиваясь, чтобы понять, далеко ли до озера. Три шага, два, всего шаг… Вместо противной мокрети и тяжести в ботинках писарь вдруг почувствовал, что стоит на чем-то твердом, будто прозрачном льду. Он сделал скользкий шаг — вода не шевельнулась, позволяя так нагло ходить по ней.       Огонь тянул к нему рыжие руки-языки, но вода не пускала его, и тот стоял на рваных берегах, двигаясь в танце странного, ему лишь понятного обряда. Николай с ужасом смотрел на странную пляску, но отвернулся, наконец, и побежал по воде к другому берегу, разрывая туман своей длинной, нескладной фигурой.

Cicho robię to co chcę…

— Куда же вы так торопитесь, Николай Васильевич? — знакомый голос обухом ударил по голове, и в этом ударе мелькнула вся та боль, которую пережил Гоголь за эти пару дней, пока новые покойные дивчины не вытеснили скорбь по тому, кто, в общем-то никем Николаю и не был. — Яков Петрович? — несмело поинтересовался тот, остановившись. — Вы это у меня спрашиваете? — хохотнул голос из ниоткуда, заставив Гоголя волчком завертеться на месте.       Тихий всплеск не был им услышан, слишком громко звал огонь с берега, слишком громко хлопала ткань крылатки под натиском ветра. Ветер согнал тяжелые, толстые ватные тучи, и они закрыли звезды, проливаясь пока еще мелким дождем. Дождь бился о бледные щеки, но писарь не замечал его, до боли вглядываясь в темноту. Он уже не боялся, что вода под ним разверзнется и потащит вниз, на дно — стоял ведь в самой середине речки, и под ногами крутилась вода чернильным омутом.       Что-то всплеснулось совсем рядом, Николай дернулся и заметил, наконец, голову следователя, выглядывающую из воды, а затем и мокрые руки, что опирались на поверхность речки, как на тонкий лед. Или же ему только чудилось? — Яков Петрович… — зачем-то снова позвал он, подойдя к голове поближе. Но тот только покачал ею и отплыл, оттолкнувшись от края глади. Гоголь наступил туда, но вновь не почувствовал воды, будто речка не хотела принимать его. — Смотрите лучше, что у вас под ногами творится, — многозначительно произнес следователь.       Под гладью, в том самом омуте, творилось что-то странное — тихий шум, как шипение огня с берега, мешался с утробным рокотом, а сквозь сине-чернильную кляксу проскальзывали то снопы искр, то языки настоящего пламени. Огонь, снова он, вот только под водой — разве так бывает?

W cichej wodzie ogień wre, zmienia rzeki bieg…

— Ну, вы же так хотели спасти меня из пожара, так спасайте, — неприятно рассмеялся Яков Петрович в ответ на так и не высказанный вопрос, — Только сами не сгорите. — Вы жестокий, — так и не поняв, что на него нашло, с болью проговорил Николай, отступив на несколько шагов от следователя.       За спиной из воды вырвался круг огня, осветив все вокруг ясно, будто днем, и туман тут же исчез, испуганный этим порывом. Казалось, река в страхе устремилась обратно, повернувшись вспять и еще сильнее унося землю из-под ног. Редкие острые края волн больно бились в гладь, толкая писаря в огненный круг, и слишком поздно он понял, что спасать было некого.       Самому бы спастись, сбежать от нового. И, быть может, где-то рядом мавка — они же живут у воды, они же всегда где-то рядом. Сейчас Николай обрадовался бы даже Оксане, даже ее страшной мачехе, только не едкому шепоту в уши: «тепло ли тебе, девица, нет, так согрееш-ш-шься, обещ-ш-шаем…» — Почему так много огня? — Гоголь не понял, сказал ли он это вслух, или же только подумал. Каждая мысль била набатом, как насмерть перепуганный деревенский мужик на колокольне. — Ну, как же, вы посмотрите, сколько вас, — Яков Петрович указал на темную воду и тучи, которые рыдали навзрыд, и их капли хлестали по щекам, плечам, гораздо ощутимее. Вода заливала ту призрачную гладь и падала в огонь, заставляя его шипеть и пускать в небо белесый дым, так похожий на туман.

Uwierz mi że gram sercem…

      Николай затравленно оглянулся, скользя все ближе к другому берегу, не сразу заметив, что голова Якова исчезла, будто тот нырнул и вовсе не собирался выныривать, а может, вынырнул где-то в отдалении и теперь ему ничего не угрожало. Лишь круг огня шел все ближе, шепча ласковые слова, но в этом демоническом шепоте не было ни единой прелести, словно в песне сирен.       Рыдание туч не могло с ним справиться, но языки не могли коснуться того, кто, отчаянно задыхаясь, скользил по мокрой речке, не понимая, что не движется с места. Чернильный омут не отпускал так просто, но и шипящий от досады круг пламени не приближался, боязливо покачиваясь на одном месте.       Гоголь едва различал, где он, и где окружавший огонь — казалось, что тот уже стоит за спиной, слизывая горькие капли чужих слез с крылатки, как вдруг чьи-то сильные руки ударили его под колени, потянув за собой под воду, и река отпустила, убрав на секунду невидимую гладь. Яков Петрович — кто же еще, если не он — тянул писаря на дно, быстро и отточено двигая мускулистым чешуйчатым…хвостом.       Омут затягивал их обоих, и Гуро выплевывал колеблющиеся пузыри воздуха, борясь с его норовом. В воде было жарко, душно, и легкие больно кололо — откуда у человека возьмутся жабры, как бы не задохнуться раньше, чем Яков вынырнет, а собирается ли он вообще?       Тот вынырнул и не дал дышать, выпивая остатки воздуха из легких, все тепло и без того холодных губ, оставшийся страх и легкую панику — что будет, если не вдохнуть? Под пальцами Гоголь чувствовал тонкие прорези-жабры, что ходили туда-сюда. Они оба задыхались, оба дышали друг другом.

Тихий омут рвет берега, тихий омут все знает…

      Рваный вдох. Такой же рваный выдох.       Странная соль на губах — такая же на щеках и подушке, сбитой к краю кровати.       Простыни, мокрые от холодного пота, и, кажется, это была первая ночь без визита мавки.       Только так, кажется, еще хуже.