Том Риддл в Азкабане

Пол был каменный и оттого очень холодный. Все равно как одна из льдин, дрейфующих по бескрайним просторам северных морей. Потолок тоже был каменный, уходивший вверх таким крутым сводом, что невозможно было до него дотянуться, чтобы определить, какой он температуры. Еще, разумеется, были стены, гладко переходящие в тот самый, странно выгнутый вверх, потолок, запертая дверь с небольшим, открывавшимся снаружи окошком и, собственно, настоящее окно, такое узкое, что его можно было принять за случайно оставленную щель между камнями. Это окно выходило прямо на улицу. Он не знал, какой из него открывается вид, ибо оно, так же, как и свод потолка, находилось на недосягаемой высоте, и догадался, что оно не ведет в какое-нибудь еще помещение только по режущим порывам ветра, то и дело прорывавшимся сквозь него вовнутрь. Иногда в таких случаях оно даже издавало протяжный трубящий звук, сотрясавший и стены, и потолок, и пол, так что, в каком-то смысле, оно господствовало над всем помещением. Он ненавидел это окно. Так же, как и все остальное, что сейчас было для него недосягаемо. Он казался себе слабым, а это заставляло его исступленную бессильную злость разгораться еще сильнее. Раз захватив его, она, как пламя, сжигала изнутри, заставляя мозг дергаться в конвульсиях и выпрыскивать из себя жалкие обрывки образов и слов, которые едва можно было назвать мыслями. Особенно часто ему слышался хруст. Не нарастающий постепенно, сначала тонко скрипящий, а потом единственный раз глухо щелкающий звук, а единый громоподобный заряд, обрамленный мгновениями абсолютной тишины. Все вокруг замирает, зрачок стягивается в точку, изменяется кривизна хрусталика, фокусируя лучи света так, что все поле зрения оказывается сжато до размеров игольного острия. Морщинистые руки Армандо Диппета с двух концов сжимают его волшебную палочку. Сначала беззвучно трескается темный лак. Гладкое полированное покрытие словно рассекает белый разряд молнии. Потом приходит тот самый, неправдоподобно громкий, хруст. Он поражает его своей окончательностью, заставляет почувствовать себя слабым. Глаза застилает ненависть. Его кулак с максимальной силой ударяет в пол, а он сам продолжает лежать на холодных, все так же неподвижных камнях, чувствуя только острую боль в разбитой руке. Его первый адвокат. Молодая женщина, не так давно начавшая карьеру. Он видел, что с первого взгляда понравился ей, даже поймал ее сочувствующий взгляд. Она была слаба и ее нужно было раздавить. - Я убил ее, - бесстрастно произнес он, сразу после того, как девушка представилась. В ее глазах отразился ужас, который она тщетно попыталась скрыть. Поведение жертвы. - Моя змея, она полностью мне подчиняется. Всего лишь посмотрела на нее и она упала как мешок с костями. Это было настолько просто, - он улыбнулся своим воспоминаниям. Девушка молчала, а ее взгляд застыл где-то возле его правого уха: она избегала смотреть ему в глаза, словно он и сам был василиском. - Знаешь, - продолжил он, - Я удивляюсь, что ты выбрала карьеру адвоката. Совершенно никаких шансов, что у тебя что-то получится. А если не получится, знаешь, я смогу найти способ добраться до тебя. Может быть, не сразу, но через несколько лет. Так что стоит постараться, правда? Она ничего не ответила. Стараясь сохранить достоинство, поднялась со своего места и бросив на прощание что-то вроде: - Прошу меня извинить, - быстро вышла, почти выбежала, из комнаты. Он с удовольствием отметил, что ее нижняя губа на мгновение дрогнула, словно она готова была того и гляди расплакаться. Она запросила замену, но он знал, что она не сможет выбросить его из головы так же просто, как она избавилась от его дела. И еще он знал, что найдет ее. Не важно, сколько времени пройдет, он придет за ней, так же, как и за Дамблдором. Никто из них не сможет скрыться от него. В конце концов они умрут, потому что он так захотел. Слепая ярость, терзающая его, на мгновение утихает, только чтобы вновь вернуться с удвоенной силой. Он снова вспоминает о том, как они сломали его волшебную палочку. Раскололи ее на две части, как какую-то бесполезную деревяшку, оставив половинки держаться только на стержне алого пера феникса. Потом они вручили останки ему. В остервенении он бросил их на пол: ему не нужно подобное напоминание. Лежа на полу, он стискивает кулаки, снова чувствуя боль в разбитой недавно руке. Камни холодны, но недостаточно, чтобы остудить его кипящую голову. Вспыхивают едкими брызгами и вновь гаснут обрывочные впечатления, слишком мимолетные, чтобы распознать в них отражения знакомых событий. В коридоре слышатся тяжелые шаги. Вероятно, пришло время обеда. Полноватый тюремщик протискивает тарелку с каким-то серым месивом сквозь окошко в закрытой двери. Раньше он все время бросал ему мелочные оскорбления, пока его крохотный мозг не осознал, что того, кого он пытается задеть, они не только не огорчают, но даже радуют. О да, каждый раз произнося неуклюжие ругательства в его адрес, тюремщик не менее неуклюже выставлял себя идиотом. Почему-то, осознание этого заставило его бояться своего заключенного больше, чем приговор за убийство. Этот страх был лучшей пищей, чем та дрянь, которую тюремщик каждый день протискивал в крохотное окошко. Он аккуратно поднялся с пола и неслышно подошел к двери, потом резко схватил тарелку и потянул. Рука тюремщика на мгновение оказалась внутри камеры, а потом судорожно отдернулась, словно спасаясь от чего-то горячего. Из-за двери послышалась приглушенная брань. Как очевидно и глупо этот человек старался, чтобы он его не услышал. Он рассмеялся. Несколько месяцев заключения научили его ценить даже такие нехитрые развлечения. Быстро проглотив серое содержимое тарелки, он вновь растянулся на холодном полу. Какое-то время ему было хорошо. Потом, вместе с ощущением пристально глядящих на него стен, вернулась и бессильная злость. Снова слышится деревянный хруст, с которым переломилась пополам его волшебная палочка.