Когда город умрёт

      Моя реальность похожа на зацикленный сэмпл в синтпопе — четыре мечтательных такта много-много раз подряд. Одно и то же, одно и то же, предсказуемость и понятность, жизнерадостность и восторг от мыслей о будущем. Но ты в ней — другая. Ты как диссонанс. Ты как внезапно сбившийся ритм, неожиданная смена мажора на минор, ломка привычных рамок мелодичности. — А если нас соединить, какой жанр музыки получится? — хрипло усмехаешься ты в ответ моим мыслям. Я оборачиваюсь, но тебя нет. — Эх, не хочешь — не показывайся, — отвечаю я, пожав плечами. В следующий миг я чувствую невесомые объятия тёплого дыма и понимаю, что это ты.       Ты — сущность с городских улиц, ты создана осколками стекла, выбитого из окон, серым от смога небом, рёвом автострад, мокрым асфальтом и этим самым дымом от непотушенных сигарет. Я всегда чувствую твоё присутствие, когда спускаюсь в подземные переходы, когда мимо проезжает машина, когда в нос бьёт запах бензина, когда вдалеке гремят обрушивающиеся плиты старого здания. Но лишь на этой крыше — говорят, самое высокое здание в городе? — я могу видеть и слышать тебя. — Я же привязана к этому чёртовому месту. — Ты, наконец, являешься мне в своей материальной форме на фоне злобных туч. Невозможно высокая женщина в кожаной куртке с множеством нашивок: «Анархия — это я», «Запрещается запрещать», неизвестные мне оккультные знаки. Мутно-жёлтые глаза без какого-либо намёка на зрачки или радужку и короткие чёрные волосы, торчащие из-под неизменной бордовой шапки с вышитой на ней шестерёнкой. Длинные пальцы с выдающимися костяшками держат кусок рельсы так, словно он не тяжелее листа бумаги. — Ты сыграешь мне? — радостно спрашиваю я, подходя к тебе. — Конечно! — ты улыбаешься. Ты не возражаешь, когда я тебя обнимаю. Я снова чувствую этот дым вокруг себя и необыкновенное тепло. Нечеловеческое. Ты опускаешь рельсу на пол и достаёшь палочки из карманов. Затем твой крик, вобравший в себя ликование технического прогресса, разрывает тишину в лохмотья и сшивает их вновь, уже в сногсшибательное отчаяние. Руки играют симфонию разрушения, изображают боль из самого сердца трущоб этого грязного города, что породил тебя. Я не могу прекратить смотреть на то, как ты, присев на корточки, яростно колотишь по куску металла — в этом есть своё странное очарование. Потом ты достаёшь невесть откуда кувалду и, замахиваясь целую вечность, роняешь её на профлист. Снова и снова. Погребальный марш индустрии. После — душераздирающее соло на дрели под твой смех, существующий лишь в форме собственного эхо.       Знаешь, я хочу нарисовать тебя с крыльями. Механическими, из множества шестерёнок, прямо как та, что у тебя на шапке. Старомодными, но всё ещё не изобретёнными. Едва ли возможными на практике, но единственными, на которых ты бы захотела летать. — Крылья? — снова ты читаешь мои мысли. — Я их сломаю. Я же всё ломаю. — Даже будучи нарисованной?.. — Даже так. Любое изображение меня ведёт себя как я. И нет! — она заметила, как я открыла рот, чтобы кое-что спросить, и сразу же пресекла эту попытку. — «Ведёт себя как я» не значит «становится мной». У себя дома ты меня не призовёшь.       Ладно, так и быть. Я понимаю. Городская душа не может существовать в четырёх стенах. Дома — не для тебя.       Знала бы ты, как я люблю отдавать тебе разные сломанные механизмы, будь то бытовая техника, электроника или наручные часы. Ты ведь берёшь их и ломаешь так, что они потом работают во много раз лучше, хоть и не по прежнему назначению. Ты распиливаешь их, разбиваешь железной битой, пинаешь, растаптываешь, кидаешь с высоты на землю — а затем они все становятся твоими новыми инструментами. Ты создаёшь из разрушения.       Ты не стремишься в будущее, но и глупые старые традиции тебе ни к чему. Ты хочешь выйти из этой игры и отправиться в никуда. Либо вовсе застыть в блаженном моменте между порыванием с прежним порядком вещей и принятием нового решения. Нет цели. Нет смысла. Красавчик по имени Смерть то и дело предлагает тебе свою компанию. Но тебе не до жизни или смерти. Момент их столкновения, авария между всем и ничем — вот что действительно важно. — С чего ты взяла, что Смерть — красавчик? — спрашиваешь ты, сев на карниз и свесив ноги над оглушительной высотой. — Ты же пела об этом, — отвечаю я с недоумением и сажусь рядом. — Никогда не верь тому, что случайно услышала на улице, — с ухмылкой отвечаешь ты. Я чувствую запах дождя, упавшего на асфальт, я чувствую запах бензина, я ощущаю себя так, словно стою в метро, я вспоминаю свист поездов — всё это от тебя. Я беру твою руку ради нечеловеческого тепла, и мутно-жёлтые глаза измеряют меня непроницаемым взглядом. Я прижимаюсь к тебе, чтобы вновь услышать в груди отдалённый и глухой ритм заводской машины — не твой собственный, очередное эхо города в тебе. Ты обнимаешь меня дымом непотушенных сигарет; я чувствую боль, исходящую из трещин на тротуаре, из сломленных веток деревьев в парке, из почвы, задавленной новостройками, из воздуха, отяжелевшего от дыхания фабрик, из заражённых резаных ран на чьей-то грубой коже. — Мне так жаль… — срывается у меня с губ. Нет. Я не собиралась это говорить, но теперь вынуждена продолжить. — Ты всё время это чувствуешь… — Я не чувствую это — я из этого появилась, только и всего, — возражаешь ты. — Лучше беспокойся о том, что ты живёшь в этом всём уже двадцать лет. — И ещё проживу сколько угодно, если ты будешь здесь, — я мечтательно прикрывая глаза, уткнувшись в твою куртку. Ты неодобрительно качаешь головой. — Я существую лишь потому, что ваша дистопия уже наступила. Люди просто разрушают себя и всё вокруг. С этими словами ты отстраняешься от меня. Долгий внимательный взгляд, мимолётный поцелуй в губы, что ощущается как порыв воздуха из кондиционера, как глоток холодного напитка из жестяной банки. И ты уходишь вновь. И я надеюсь, что ты вернёшься ещё не раз, надеюсь, что ты будешь существовать сама по себе, когда этот город, словно бы проклявший сам себя, наконец-то умрёт. А мы будем сидеть здесь, включив музыку моей реальности и свесив ноги в оглушительную высоту, и смотреть. Я надеюсь.