66-е Голодные игры

      Они были знакомы уже на протяжении пяти лет, однако, Магнус, как и остальные жители Панема, узнал о нём гораздо, гораздо раньше. Восемь лет назад имя Александра Гидеона Лайтвуда облетело каждый уголок даже самого захудалого округа. Особенно того, откуда он сам был родом. Победа на шестьдесят шестых Голодных играх досталась седьмому дистрикту благодаря пятнадцатилетнему мальчику, чьи голубые глаза запомнились Магнусу Бейну, как самое прекрасное, что можно было найти среди того месива, что творилось в том году на поле боя. Два кристально-голубых омута, смотревшие на него с экрана, были прекрасны даже в обрамлении кровавых узоров, растёкшихся по прекрасному личику. Крови было так много, что, казалось, даже одежда была пропитана ею насквозь. Словно кровь остальных двадцати трёх участников смешалась воедино.       Ещё на первой тренировке Александр предстал перед соперниками хрупким, запуганным мальчишкой с блестящими от подступающих слёз глазами, но, как только по арене разлетелся сигнал к действию, он исчез в зарослях густого леса, чудом успев прихватить с собой рюкзак и боевой топор. Эта битва длилась всего шесть дней. Шесть дней трибуты, разделившись на несколько групп, просто вырезали друг друга, как какой-то сорняк, пока парень, всю жизнь проживший среди деревьев, прятался на верхушке раскидистого дуба. Будучи выходцем из седьмого дистрикта, который славился срубом леса и изготовлением древесины для всего Панема, у Алека на этой арене было преимущество — привитое с рождения умение выживать в лесу. Разжечь костёр, определить съедобность ягод проблем не составляло, парень мог долгое время ловко перебираться с дерева на дерево, едва касаясь земли. И каждый вечер, слушая пушечный выстрел, он терпеливо ждал, пока участников останутся единицы… И если каждый участник, что к финалу остался в живых, мечтал победить и принести своему дистрикту славу, то Алек просто хотел вернуться домой, где его с замершими сердцами ждали мать и младшая сестрёнка.       Но если за всю битву Магнус выделил только прекрасного юношу, в итоге ставшего победителем, то для всего Панема она запомнилась, как игра с самым жестоким финалом. По окончании шестого дня Алек как можно тише подкрался к группе оставшихся на тот момент участников, пока те вполуха спали. Первым двум он просто перерезал горло, остальных же, пока те не успели соориентироваться, покромсал боевым топором с дикими воплями и криками, чувствуя, как чужая горячая кровь обжигает кожу. Каждая капля словно прожигала насквозь…       Мальчик не разговаривал три дня. Но кого волновало психическое состояние подростка? Победитель есть, цели достигнуты, задачи выполнены. Ведь в целом, чем кровавее и бесчеловечнее происходящие на арене события — тем больше славы и почёта получит Капитолий. К тому же, какая главная политическая задача Голодных игр? Всё верно, запугивание населения в дистриктах. И даже то, что нестареющий Цезарь Фликерман во время интервью всячески старался приободрить Алека, вывести его на позитивные эмоции и чувства, говорило лишь о том, что для жителей Капитолия это всего лишь развлекательное шоу. Но для Алека вся эта толпа в зрительном зале, выкрики фанатов не значили ровным счётом ничего. Всё, что говорил ведущий, пролетало мимо ушей, потому что в голове место заняли чужие крики, брызги крови и лезвие топора, рассекающего плоть. Цена, которую пришлось заплатить за возможность жить дальше…       Весь следующий год Александра донимали камерами, интервью, нагло лезли в жизнь победителя, вынуждали и дальше играть для публики. Но таковы были правила, поэтому единственное, что оставалось делать, — подыгрывать. Улыбаться на интервью, отвечать на вопросы тех, кто стал к нему неравнодушен, быть постоянным гостем столицы Панема. Дурацкая лживая игра до тех пор, пока камеры не направлялись на новых победителей очередных Голодных игр. Но Магнус появился в его жизни, словно глоток свежего воздуха. Они встретились на одном из мероприятий, устроенном президентом Панема, где, казалось, собрался весь бомонд — от всех победителей игр до влиятельных персон Капитолия. Весь пафос, вычурность и наигранность обстановки душили Алека, загоняли в угол, угрожая очередным приступом панической атаки. Для человека, с трудом переносящего обильное внимание к своей персоне, этого самого внимания было чересчур. Парень постоянно задавался одним и тем же вопросом — неужели людям так в кайф по сотому кругу мусолить детали его победы на играх, хотя с того момента прошёл уже не один год? Неужели Голодные игры — это единственное, что их вообще волновало. Казалось, что для коренных жителей Капитолия другой жизни и вовсе не существовало. В любом случае, Алек не смог придумать ничего лучше, как попытаться спрятаться на балконе президентского дворца.       Прохладный вечерний ветерок успокаивающе перебирал пряди волос, освежал мысли и дарил хотя бы иллюзию свободы и спокойствия. С каждой секундой становилось легче, и даже в раздражающих до этого огнях, казалось, никогда не засыпающего города, можно было найти экзотическую красоту. Шум, по мере того, как парень погружался в свои раздумья, стихал, уходил на задний план, пока и вовсе не исчез, оставляя его с самим собой. Но, видимо, судьбе было угодно, чтобы нежный, бархатистый голос нарушил эту изумительную тишину. — Александр, здравствуй, — послышалось сначала за спиной, а после по правую руку от него на широкую балюстраду опустился бокал на высокой тонкой ножке. Судя по всему, в бокале было шампанское, но подозрительный зеленовато-голубой цвет заставлял в этом усомниться. — Добрый вечер, — тут же подобрался парень и вскинул голову, как было отрепетировано и продемонстрировано уже не раз за прошедшие года и тем более последние несколько часов. — Мы официально не представлены, — улыбнулся собеседник, — Магнус Бейн. — Александр Гидеон Лайтвуд, победитель шестьдесят ш… — О, не стоит передо мной соблюдать такие формальности, — перебил Магнус, выставив ладонь, и, не подав вида, обрадовался, что парень напротив опустил плечи и заметно расслабился.       Повисла тишина, но неловкой её никак нельзя было назвать. Алек снова уставился на вид ночного города, словно и не замечал пристального взгляда нового знакомого. Магнус не мог не заметить, как изменился парень с того момента, когда последний раз видел его на экране. За несколько лет он возмужал, стал шире в плечах, и даже под пиджаком не удавалось скрыть силу уже мужских рук. Чтобы вернуть внимание парня, Бейн подтолкнул принесённый им бокал ещё ближе. И у него получилось. Алек переключился на крохотные пузырьки, что резво поднимались со дна бокала вверх, и, усмехнувшись, посмотрел на нарушителя своего одиночества. Злато-зелёные глаза с любопытством и каким-то неподдельным озорством, словно их хозяин чего-то терпеливо ждал, изучали и, казалось, запоминали каждую чёрточку юношеского лица. Секунды отстукивали одна за другой, угрожая превратиться в минуты, но парни гипнотизировали друг друга, ведя какую-то немую, на ментальном уровне, беседу. Чуть расширившиеся зрачки судорожно бегали туда-сюда пока ребята, пытаясь сдержать улыбки, не сдались и звонко не рассмеялись. И было в этой ситуации что-то такое родное и лёгкое, словно они были знакомы уже задолго до этой «официальной» встречи.       Следующие пару часов они болтали без умолка, и Алек заметил за собой, что всё это время улыбался. По-настоящему, искренне, потому что действительно хотелось. Рядом с Магнусом было легко, спокойно, и не хотелось думать ни о чём, кроме того, как близко они стояли друг к другу. С каждой минутой всё ближе и ближе, пока и вовсе не почувствовали тепло чужого дыхания, а после и мягкость чужих губ. Алек никогда не задумывался о том, каким будет его первый поцелуй, с кем будет его первый поцелуй, что он почувствует в первое мгновение, но то, что происходило на балконе президентского дворца, казалось идеальным. Чужие руки, по-собственнически уложившись на талии, притягивали ещё ближе, словно желая срастить два горячих тела в одно. Губы ласкали друг друга, соединяясь в восхитительную, пьянящую разум картинку, но при этом отдавали лёгкой горечью скорого расставания. Уже через несколько часов Алек сидел в поезде, мчащем на запредельной скорости, и думал о том, что так будет лучше. Лучше для него самого, молодого человека, чьи руки уже в семнадцать лет огрубели от постоянной работы с топором. Лучше для Магнуса Бейна, выросшего не зная страха и чувства ожидания, что вот-вот произнесут твоё имя и отправят на верную смерть. Да, сейчас они оба принадлежали к элите, но достигли этого разными путями. Магнусу это было дано по праву рождения, Алеку же за то, что на глазах у всех отнял несколько жизней. Они всё ещё были из разных миров. Миров, которые пересеклись лишь однажды. Теперь Алек должен вернуться в свой дистрикт, а Магнус же, как он понял по разговору, продолжить карьеру стилиста. Его надо было отпустить. И он хотел сохранить в памяти эту встречу, как самое прекрасное, что случилось с ним за очень долгое время…       По правилам, каждый победитель Голодных игр становился ментором, наставником для трибутов своего дистрикта. Однако Алек, не желая соприкасаться ни с чем, что хотя бы отдалённо напоминало о той бойне, что ему пришлось пережить, хотел отойти в сторону, предоставив эту «честь» другим победителям дистрикта, что по сей день всё ещё были в добром, более-менее, здравии. И хотя победители игр могли не участвовать в производственной деятельности дистрикта, так как могли жить ни в чём не отказывая ни себе, ни родным и близким, однако тренировать новых трибутов были обязаны. Как будто ему не хватало и того, что каждый год его вытаскивали на свет Божий и напоминали, напоминали, напоминали. После смерти отца Алек стал единственным мужчиной в семье и уже в четырнадцать лет ушёл работать. Производство бумаги приносило не огромный, но зато стабильный доход, позволяющий хотя бы не голодать и даже время от времени радовать мать и сестру скромными подарками. И, услышав однажды своё имя, что вытянули из стеклянного бочонка, он боялся, что всё упадёт на хрупкие женские плечи. Он не мог вот так всё оставить. Именно это помогло ему собраться и найти силы, чтобы в итоге вернуться домой. Но «Игры» меняют людей и всегда оставляют свой след. Ещё даже не успев оказаться дома, он уже понимал, что ничего уже не будет как раньше. Не будет того привычного равновесия, не будет той любимой им тишины и спокойствия в душе и мыслях. Будет лишь хаос. Именно буря, бушевавшая в душе, подвигла Алека тайком таскаться с лесорубами на вырубку деревьев. Там можно было выместить всю боль, что скреблась изнутри, именно там можно было забыться, вытесняя из головы чужие крики лязгом металлического лезвия о древесину, и именно там можно было срываться до обжигавших бледную кожу слёз, чтобы никто не заметил.

***

      Шестьдесят девятые Голодные игры преподнесли Алеку сюрприз, когда в здании мэрии он встретил Магнуса Бейна, готовящегося к церемонии Жатвы. Тот, как и в первую их встречу, выглядел безупречно. Как и подобает выходцу столицы, он был облачён в костюм из дорогой ткани, а вызывающий макияж и причёска были только тому подтверждением. Каждый сантиметр его тела просто кричал о том, что он принадлежит элите. — Магнус? — прошептал парень, с трудом слыша и узнавая свой собственный голос, но Бейн всё же обернулся, тут же меняясь в лице. — Какого чёрта ты здесь забыл? — Здравствуй, Александр. Я рассчитывал на более радушный приём. Хотя бы с твоей стороны. — Я в том смысле… То есть, ты же… — Я новый эскорт седьмого дистрикта, — улыбнулся Магнус, но его улыбка тут же сошла, когда в так полюбившихся голубых глазах он увидел злость. — Между сотворением новых костюмов для жителей Капитолия и отправлением людей на убой ты выбрал второе? Серьёзно? — А как ещё я мог встретиться с тобой? — Магнус сделал шаг навстречу, но Алек попятился назад. — Оно того не стоит, — выдохнул парень и, развернувшись, направился к сцене, чтобы занять своё место.       Уже на самой Жатве, пока Бейн распинался с давно всем знакомой речью, Алек старался ни на что не обращать внимание. Он даже не вслушивался в имена тех, кого выбрали трибутами в этом году, хотя и был одним из менторов, отправлявшихся вместе с участниками в Капитолий. Главное, что в очередной раз эта участь прошла мимо юной Изабель Лайтвуд. Крошке Иззи было уже шестнадцать лет, и Алеку оставалось переждать всего два года, чтобы вздохнуть полной грудью и не бояться за жизнь любимой сестры.       Не желая даже взглядом встречаться с Магнусом, парень отправился сразу к поезду вместе с другим ментором, и, направляясь в столицу со скоростью в двести километров в час, он общался лишь с новыми трибутами, обучая их всему, что могло бы помочь им выжить. Но взгляд злато-зелёных раскосых глаз прожигал насквозь, заставляя всё время ёрзать и дёргаться, и, едва расправившись с ужином, Алек поспешил скрыться в отведённой ему спальне. Он не мог понять, почему злился на Магнуса, ведь, по сути, тот был волен делать со своей жизнью всё, что взбредёт в голову. Но какая-то непонятная обида всё равно грызла изнутри, из-за чего Алек, как ни старался, не мог уснуть, постоянно ворочаясь и сминая под собой свежую простынь. Парень даже несколько раз порывался отыскать Бейна и поговорить, но уверенности хватало только на то, чтобы дойти до собственной двери. Ровно до тех пор, пока дверь сама не распахнулась, впуская Магнуса без стука. Они молча смотрели друг на друга, пытаясь прочитать во взгляде всё то, что никак не хотело срываться с губ. Поезд мчался с огромной скоростью, но внутри это никак не ощущалось, однако чувство, что земля уходит из-под ног, никак не покидало. — Ты стоишь и не такого, — прошептал, наконец, Бейн и в несколько шагов преодолел расстояние между ними, впиваясь жадным поцелуем.       Второй поцелуй оказался не хуже первого и даже немного волшебней, потому что каким-то магическим образом незаметно перенёс двух юношей на кровать. Они виделись всего пару раз, но лежать в объятиях друг друга казалось таким правильным, как будто именно для этого они и предназначались — быть вместе. Всегда и везде. Казалось, только Магнус мог залечить все его раны, словно кот зализывая одну за другой. И непонятно почему. И Магнусу было плевать, что поначалу Алек сопротивлялся и отказывался от чувств, что предлагал ему Бейн. Плевать было на то, что даже спустя годы посреди ночи Лайтвуд просыпался с криками, потому что, закрывая глаза, всё ещё слышал вопли убитых им людей и видел ненавистные и осуждающие взгляды тех, с кем сталкивался во время Тура Победителей. Плевать, что их редкие встречи отдавали горечью того, что другие считали развлечением. Казалось, что вместе они могли пережить что угодно, могли справиться с любой преградой, победить любого, кто посягнёт на их крохотное счастье. Пока на очередной Жатве Магнус не вытянул из огромной вазы имя Изабель Лайтвуд. Алек помнил, как побледнел Бейн, как в истерике билась мать, как сам не мог поверить в происходящее. Хотелось кинуться с кулаками на Магнуса, хотелось надеть эту самую вазу ему на голову и затолкать осколки в самое горло, но останавливало понимание того, что решила всё простая случайность. И винить можно было только распорядителей игр, когда те решили, что сестра знаменитого Александра Лайтвуда должна умереть красиво. Когда решили, что это будет поистине душещипательное зрелище. И даже в этом случае единственным лекарством смог оказаться только Магнус Бейн. Наравне с доброй порцией алкоголя. Алек хорошо помнил, чего ему стоило упросить Магнуса просто вытрахать из него боль и слёзы, чтобы внутри не осталось ничего. Такой себе первый секс…       Его ярости хватило на то, чтобы дистрикт семь победил в играх два года подряд. Джоанна Мейсон победила на семьдесят первых голодных играх, используя тактику самого Александра Лайтвуда. Она намеренно строила из себя дурочку и трусиху с глазами на мокром месте и, когда из участников почти никого не осталось, начала убивать. Так же как и у Алека, её жертвами стали профессионалы, а главным оружием убийства стал топор. И даже Цезарь Фликерман, абсолютно не стесняясь, назвал её преемницей Лайтвуда. Джоанна тут же стала любимицей Капитолия. Победу же на семьдесят вторых играх их дистрикту принёс Плиний Аросио, но уже без такого ярого ажиотажа.       Время шло, а боль никак не уходила. Но рядом с Магнусом она немного притуплялась, и становилось чуть легче дышать, мыслить, жить. После смерти Изабель для Алека стало делом жизни готовить трибутов и сопровождать их на каждом шагу, делать всё, что могло увеличить их шансы на победу хоть на крохотную долю. Злость на Капитолий, на президента Сноу, на всё, что хоть каким-то боком касалось Голодных игр, сделало Алека похожим на каменное изваяние — без чувств, эмоций, каких-либо внешних переживаний. Лишь наедине с Магнусом он мог дать волю всему тому, что скрывал от остальных. Лишь он мог подарить ему надежду на то, что рано или поздно всё изменится к лучшему. Рано или поздно они, или их дети, или даже дети их детей смогут насладиться свободным Панемом. И стоя за кулисами вместе с очередными участниками и слушая, как всё ещё не стареющий Цезарь Фликерман приветствует зрителей на семьдесят четвёртых голодных играх, ни Алека, ни Магнуса не покидало чувство, что скоро, совсем скоро всё должно измениться. Надо лишь приложить усилия…