Гармония - есть середина.

Старые доки. Гудящий рёв ветра. Ранняя осень, пасмурно. В воздухе пахнет озоном, где-то в море бушует ураган. Слишком далеко чтобы его услышать, но слишком близко, чтобы оставить отпечаток на побережье. — БАХ! — сильный порыв ветра сносит что-то вдалеке, заставляя вздрогнуть всем телом, ощущая волну мурашек и чертовски обжигающий озноб. «Нужно было надевать свитер», — мрачно подумала про себя девушка. Ей здесь не место. Она тут лишняя. Но она здесь. В старых доках, что выглядят как декорации к фильму ужасов, где стены расписаны выгоревшими графити. Теперь даже шпана не ходит сюда, чтобы потусоваться, слишком опасно находиться вблизи разрушающихся, крошащихся у самого основания зданий. Каждая стена, крыша, балка грозятся обвалиться с какофонией грохота под порывистым пропитанным солью ветром, который неистово швыряет из стороны в сторону ярко-рыжие волосы девушки. Такие неестественно яркие в таких декорациях, горящих словно факел, бурлящий под шквальным ветром, но незатухающий как вечный огонь. «Я точно сошла с ума. Окончательно свихнулась, раз пришла сюда», — одни и те же по смыслу мысли наворачивали по кругу в голове девушки, снова и снова. Раз за разом, пока она, обхватив себя руками, упрямо смотрела вдаль с самого края бетонной конструкции, что возвышалась как глыба над морем. И в которую раз за разом врезались упрямые волны, желая стереть преграду. И у них это получится. Как всегда получалось. Бурное море отвоюет своё право на всё. «Так же как он», — мелькнуло в голове. Он как это самое неспокойное море. Упрямый. Несгибаемый. Необъятно-живой. С Непоколебимой волей, которой приходится восхищаться всем. Потому что ему это нравится. Он — это он. Король без короны, коронованный всеми. — Не боишься навернуться? — недовольный бас за спиной с толикой беспокойства и крупицей заботы, что была ему так непривычна. Беспокойство не его отличительная черта. Забота? Он не знал о ней до недавнего времени. Пока не встретил её. Беспросветно упрямую. Невыносимо, просто до одури безнадёжно упёртую в делах, что касались тех, кого она любила. Такую невыносимую. И такую, что хотелось пристрелить на месте просто потому, что она дико его раздражала. Выбешивала. Выворачивала наизнанку. Такую, что смотрела прямо в его давно прогнившую душу своими огромными глазами цвета виски.Его единственное лекарство от всего и вся. После встречи с ней было отравлено воспоминанием о ней. — Ты опоздал, — притворно-раздражённо она пробурчит ему куда-то в плечо, обхватывая его как спасательный круг. Но на самом деле, это — она. Она его долбанный спасательный круг, за который он схватился, стараясь не утонуть в кроваво-красном море. Море, которое так отчаянно пытается его утопить уже давно. Море, которое он сам сотворил из боли, мрака, убитых его рукой, их крови и предсмертной агонии. Но вот она, такая хрупкая, изящная как статуэтка, с тёплыми объятиями, с запахом, от которого сносит крышу. Занзас шумно вдыхает его в себя, жадно зарывшись носом в её растрёпанную ледяным солёным ветром макушку. Дурманящий аромат мёда с нотками ванили и лимона, сладковато-горький и до зуда под кожей необходимый, родной. Занзас поцелует её. Так как умеет только он — жёстко, требовательно, властно и всеобъемлюще необходимо. И она растворится в его крепких объятьях, по-свойски запустив руки в смоляные чёрные непослушные волосы, схватит его за них на макушке, вызвав его неопределённо изданный стон/хриплый рык. Будет отвечать на его горячий поцелуй, страстно немедленно. И ей наплевать на то, что у поцелуя будет железный привкус крови. Его? Её? Какая к чёрту разница. Когда он так близко. Когда она чувствует его каждой молекулой. Его. Сильного. Властного. Жесткого. Родного. Пропитанного запахом пороха, алкоголя, адреналина, железа и зноя. Летнего невыносимого зноя, от которого плавились кожа, мясо, кости и даже сами мысли. Сводя с ума, требуя продолжения, которое неизбежно уничтожит её. Плевать. Просто плевать. Она уже не может без этого жить. Он уже никогда не сможет жить без этого. Они зависимы друг от друга. Они это прекрасно понимают. Они это ненавидятлюбят, отчаянно желают избавиться…. желают! Их миры, два таких разных мира, что должны были едва соприкоснуться по воле изощрённой судьбы или безжалостного Бога, столкнулись. Врезались друг в друга на полном ходу, тараня, сбивая с рельс, ломая, подчиняя, врастаясь друг в друга с каждым новым: «Ненавижу тебя!», «Я убью тебя!», «Безмозглая скотина!», «Тупая тварь!», «Иди к дьяволу!», «Сама, гори в аду!». Выпущенная пуля по широкой дуге. Оборонительный щит. Её растерянность. Её мимолётный испуг. А после волна пламени сбивает Занзаса с ног. Он падает. Она. Сбила. Его. С ног. ОНА! Жалкая, бесполезная, никчёмная, сбила с ног Его! Занзаса. Человека, которого боялись, уважали и лебезили перед ним. Сбила с ног какая-то дрянь. Мусор! Отребье! Злость захлестнёт его полностью, стирая грани собственного самосохранения. Плевать! Простоплевать. Он её убьёт. И ничто, и никто его не остановит. Ни её жалкие хранители, которых не было в тот момент рядом, ни кодекс, который будет обязательно исполнен всезнающимиВендиче. Он убьёт её, ту, в чьих жилах текла кровь Вонголы, ту, которой его обязывала служить клятва верности. П р о с т о п л е в а т ь! Выстрелы, чистой яростью, ненавистью к ней. К самому её существованию. Она сдавала позиции. И он чувствовал это, глумясь над ней, унижая её, втаптывая в грязь своими начищенными до блеска дорогими тяжёлыми ботинками. — Ты жалкая пародия наследия! Я убью тебя из великодушия к Старику, к самой Вонголе. А после, искупавшись в твоей крови и боли, я убью твоих тупых, ручных крыс, которых ты выбрала в хранители. Вот она. Ошибка. Он затронул то, что было дороже для нее, чем жизнь. Те, ради которых она не побоится переступить черту. Черту, которую она сама высекла. Черту, которую столетиями высекало в своём сознании всё человечество. Черту, которая была сотворена самой Вселенной, с большой буквы. Она будет бороться. И невесть откуда у неё возникнут новые силы для борьбы. Сквозь боль и кровь, и собственные убеждения она сама будет готова вынести ему смертный приговор. Лишь бы уберечь свою семью. Бой между двумя противоположностями, между двумя мирами, такими разными, но такими бесспорно похожими. Сильными. Наделёнными властью. Отчаянно одинокими глубоко внутри. Горящими заживо в собственных противоречиях и общими ожиданиями. Миры, что столкнулись, как два метеорита. Один — окутанный ярким мягким пламенем, что согревает изнутри. Второй — пылающий жёсткими всполохами багрянца вокруг ярко-оранжевого столпа. Мгновение. Удачный удар, который попадает точно в цель. И она отлетает, ударяясь о стену. Боль застилает глаза. Красноватая дымка окутывает сознание. Она больше не может бороться. Пламя затухает. Чёрная бездна накатывает как цунами, поглощая и растворяя в себе. А после… Голос. Нет голоса. Их много. Они говорят наперебой, создавая эффект водопада. Ничего не разобрать. Мысли в разгромленном состоянии. Белый шум застилает постепенно весь гвалт. А после наступает тишина. Лёгкий шорох и уверенные шаги в её сторону. Голова, наконец, понимает, что она в какой-то комнате, а вокруг люди. Она на уровне подкорки узнаёт каждого из них. Они Вонгола. Каждый из них. И все вместе. — Тебе ещё радо быть здесь, — голос, что раздаётся у Савады в голове, ибо она готова поклясться, что губы Примо не пошевелились. Затем он указательным пальцем касается её лба и её подкидывает вихрь, закручивая, унося, возвращая в реальность. Он видит, как она упала. Видит, как пламя потухло. Мимолётное ликование сменяется разочарованием. Он перестаёт чувствовать. Совсем. Абсолютное ничего. Ни одной чёртовой эмоции. Хотя ещё полминуты назад он испытывал такую какофонию всевозможных эмоций: от безумного распаляющего ажиотажа битвы, до приторной самодовольной радости, что он одержит верх. И вот. Он одержал победу. Победу? Накатывает злоба и раздражение. На кого? На Себя? На Неё? За то, что убил её? За то, что она не смогла отразить тот удар? Почему она этого не сделала? Она же могла! Он это видел в её взгляде. Чертовыхянтарныхглаз. Видел! Он мог поклясться! Но она приняла этот удар, сдалась. Погибла. От его руки. Он. Её. Убил. Онубилеё! Осознание, сего факта обрушилось как лавина. Ледяная лавина. Такая ледяная, что кровь, которая текла в его венах, всегда горячая и обжигающая, похолодела. Тьма обступила со всех сторон. Неправильное чувство сожаления, обиды накатывало как прилив. И зверь, живший где-то глубоко внутри него, в самом мрачном уголке сознания, взвыл. Заметался. Заскрёбся. Так, словно хотел выйти наружу. Стало больно. Чертовски больно. Почему? Он же всё сделал правильно. Убил жалкое до нелепости существо, оказав ему… услугу. Почему же тогда раздражающее чувство неправильности душило? Выворачивало. Заставляя биться в оковах своего разума в агонии, поджаривая нервы. «Это вина?» — подкинуло верный вопрос здравомыслие. Да какое к чёрту здравомыслие, если оно говорит что это вина? Вина за что? За то, что убил? Он много кого убил за свою жизнь. За то, что убил её? Он за это заплатит, и ему это превосходно известно. А может… нет! Быть этого не может! Он не может! Не может жалеть! Сожалеть о её убийстве? Это неправильно. Этоблятьнерпавильно! Вина. Он не мог испытывать вину. Но испытывал. Обжигающую. Леденящую. Царапающую изнутри. Всепоглощающую. Какого чёрта?! Какогоблятьчёрта?! Ему жаль. Он испытывает ужасающую вину. Всеобъемлющий страх. Раньше такого не было. Никогда! Ни одного долбанного раза. Что же не так сейчас? Чтоснимблятьнетак?! Круговорот отчаянья-боли-страха-безумия душит. Становится невыносимо. Рука сама сгибается и упирает пистолет в висок, где стучит кровь. -Бам. Бам. Бам. Бам! Бам! Бам! Бам! Он готов выстрелить. Но замечает странное шевеление. Сердце замирает. Нет. Оно делает паузу. Чтобы ни один шорох не отвлекал от мысли, что она ещё жива. Жива! ОНА ВСЁ ЕЩЁ ЖИВА! Внезапный порыв и он готов сорваться с места, бежать к ней, чтобы помочь встать. Но он не двигается с места, лишь рука с пистолетом медленно опускается вдоль тела. Сердце снова бьётся. Бьётся с каким-то радостным рвением. Жива. Она. Жива. Облегчение. С какой стати? Едва найдя в себе силы, Тсунаёши поднимается на дрожащих ногах, покуда пламя в ней снова загорается. С новой силой. Неизвестно откуда взявшейся. И снова она отражает выстрел. Ещё. Ещё. Ещё. Насколько её хватит? Насколько хватит её на этот раз? Она не знает. Она лишь чувствует боль. Тупую боль. Странно… это боль бьётся в унисон с пульсом. Но именно она же и заставляет сопротивляться. «Гармония, есть середина. Что черпает свою силу из двух крайностей. Истинного Огня и Льда. Два полюса, на которых построен мир», — голос Джотто, бесстрастный, звучит в голове. Лёд. И она замирает. Она знает как его остановить. Раз и навсегда. Не убивая, но навсегда останавливая. В какой-то момент Савада меняет стойку из оборонительной в иную. Отчаянно знакомую, безнадёжно ужасающую. Он видел уже такую. Тогда лёд сковал его. Снаружи и изнутри. И было там нестерпимо больно. Настолько больно, что Занзас на всю свою жизнь уяснил. Ад, вообще-то место холодное. Там много льда. И он не хочет оказаться там снова. Он стреляет. Снова. Снова. Снова. Снова. И снова. Разряжая самого себя, свой собственный заряд ярости. Опусташаясь, впадая в отчаяние. Ничто её не задевает. Кокон из её собственного пламени, долбанной, Гармонии Неба, окружающий как шар, не пропускает ни один выстрел. Идеальная защита перед сокрушающим ударом. Что же ему делать? Чтоемучёртвозьмиделать?! Как её остановить? Сбежать? Нет! Он не трус. Он никогда не убежит! Но что ему делать? Паника застилает все рациональные идеи. Давая выход всему иррациональному, неподдающемуся никакому объяснению. И он хватается как утопающий за соломинку, за каждую безумную мысль, что посещает его. Одна безумнее другой. Во рту пересыхает от реального страха, оказаться снова в аду. В чёртовом ледяном аду. Мышцы под контролем очередного безумия несут его в её сторону, сокращая между ними дистанцию. Зверь внутри пытается оттащить его в сторону от неё, но тело упрямо сопротивляется и побеждает. Оно охвачено дикой, обезумевшей от самой себя мыслью. Занзас бы расхохотался, но не мог. Он был уже близко. Настолько близко, что уже различал её выражение глаз. Она была удивлена. Немного сбита с толку. Но движения свои она не прекратила. Она была почти готова нанести ему удар. Удар такой силы, что отправит его на десятилетия в бездну льда. Он не мог этого допустить. Простонемог. Всё это произошло так быстро, за считанные минуты. А потом ещё быстрее, повинуясь самой, наверное, безумной идее в своей жизни Занзас, переступив грани её кокона, который как оказывается не защищал от прямого вмешательства. Схватил её, разглядев в её янтарных глазах отражение собственного безумия вперемешку с её шоком, поцеловал её. Он. Её. Поцеловал. … Практически просто коснулся губами её губ. Это было шоком для обоих, так как более или менее соображающая часть мозга, которая ещё не отключилась, наконец-то догнала ту абсолютно чокнутую иррациональную ипостась самого себя. И сам Занзас ужаснулся от своих действий. «Чтояблятьделаю?!» — смотря в глаза, цвета янтаря с прожилками расплавленного золота, теперь и он видел, теперь он был достаточно близко, чтобы увидеть. Он стоял, прикоснувшись к её губам своими. К её мягким горячим губам своими жёсткими и искусанными в кровь. Она попыталась оттолкнуть его, но он не дал, прижав сильнее её к себе. Себякней. Буквально на автопилоте, он поцеловал её нижнюю губу, подавляя сопротивление, продолжая смотреть в эти облитые золотом янтарные самородки, выражающие негодование. Но ему было плевать. Он продолжал терзать её губы, а когда она попыталась его послать. Он воспользовался этим, чтобы ворваться в её влажный горячий рот. Мысли затихли. Вой глубинного зверя затих. Словно всё разом превратилось в сплошное ожидание. Чего? Но ничего не происходило. Он просто стоял и целовал её рот, пока какая-то маразматическая, лихорадочная и немало шокированная крупица сознания, не осознала: этот рот отвечает ему. Давно? Дакакаясейчаснафигразница? Она отвечает. И он этого желал. Сам того не сразу поняв, он желал поцеловать её. Почти сразу как увидел. Невысокую, лохматую, какую-то неестественно белокожую с этими ужасно манящими озерцами его лекарства. Зверь внутри свернулся калачиком и заурчал. В голове было пусто. И легко. И вот сейчас, стоя на территории тех самых доков, что они пытались разрушить в стремлении убить друг друга. Занзас целовал Тсунаёши. Ощущая её привычный запах мёда, лимона и ванили, чувствуя её вкус. Упиваясь им, сжимая хрупкую фигурку, изящную как статуэтка, в своих сильных руках. Руках, которые она знала, будут защищать её лучше всякого кокона от всего. Всегда.       «Всегда?       Всегда».