Ох уж эти бабы!

Начать с того, что Билли Роджерс был мертв. Еще с прошлого вечера был вроде бы здоров, как обычно, разве только беззвучно пожаловался жене, что у него слегка болит голова — а утром, в предрассветный побудочный час, Рози, вставая, коснулась плеча мужа и почувствовала вместо знакомого утешающего тепла неживой холод. Женщина не кричала, не отшатнулась в ужасе. Застыла на краткий миг, прижимая свою горячую ладонь к уже похолодевшей коже Билли, потом, вздохнув глубоко и тяжко, пощупала второй рукой, сжала крепче, коснулась шеи, ища пульс и уже уверенная, что не найдет… Тихо икнув почему-то, подобралась к лежащему телу и перевернула его, по отсутствию реакции убедившись окончательно. Уселась рядом, обхватив себя руками, уткнулась лицом в поджатые колени… Но долго так не просидела — подняв голову, поглядела на пригашенный телекран, удобно служивший ночником, а потом — в темный внимательный глазок видеокамеры, висевшей под потолком и просматривавшей всю их маленькую комнатку. Рози Роджерс не знала, что тихий носатый охранник, увидевший ее лицо в тот миг, не удержался и коротким нажатием одной из кнопок клавиатуры компьютера, куда выводились изображения с камер этого сектора, сохранил кадр. Потом, воровато оглянувшись, упрятал новообразованный файл в одну из укромных папок, где много валялось всякой малоосмысленной ерунды, в которой вряд ли стали бы искать что-то крамольное. Совершив это сомнительное действо, охранник, как и положено было по инструкции, уведомил коменданта общежития о смерти одного из жильцов. Ночная смена кончалась уже скоро, в других жилых комнатах люди, как обычно, вставали и готовились к выходу на работу, одни завтракали, другие включали звук на телекранах, поглядывая новости. Кое-кто, еще сохранивший странную и даже не совсем уместную жизнерадостность, приветственно махал в камеры, зная, что этот незамысловатый жест будет увиден и, возможно, даже порадует уставшего наблюдателя. Комендант — точнее, комендантша — прибыла без лишних задержек. Понимая язык жестов, узнала у Рози, как Билли чувствовал себя с вечера, глянула записи с камер, подтвердившие тихую смерть Роджерса во сне, потом документы и характеристики на покойного и на его жену… Для беспокойства причин не находилось, тем более что Билли было уже шестьдесят — для человека, почти всю жизнь пропахавшего на тяжелых работах, возраст немалый. Рози, к удовольствию комендантши, не истерила — насмотрелась всякого и в юности, когда была медсестрой у мятежников, и в нынешней своей жизни, работая санитаркой в «людинце». Билли последние лет десять работал там же уборщиком, а до того был чистильщиком на подземных сооружениях. Познакомившись на работе, Рози Уилкинс и Билли Роджерс вскоре подружились, а позже испросили позволения образовать пару, в чем им не отказали. Фамилию Рози по ее выбору в документах сменили на Роджерс, и новоявленная семья, собрав немногочисленные пожитки, переселилась в «парную» комнату. У Рози, наверно, до сих пор в мозгу бродили недодавленные страхи с военной юности — потому как в «людинце», если привыкнуть, бояться было, в общем, нечего. Много раз, в самые глухие и пустые ночные часы, она просыпалась от кошмаров, и Билли, не возмущаясь, утешал ее. Едва внятно, из-за дрожи в руках, Рози пыталась объяснить, что преследовало ее в этих снах, но взглядывала в сторону камеры — и прятала руки. Билли утешал, и его пальцы, огрубевшие от работы, говорили нежно и уверенно, видимые при свете телекрана отчетливым силуэтом — а как еще поболтаешь-то, если языки давным-давно отрезаны? Наблюдатели, видя происходящее через камеры, уж не знали, сочувствовать или умиляться. Проскакивала, конечно, кое у кого ленивая мысль — чего это Рози стесняется говорить при камере? Но копаться не хотелось: мало ли, какие там сны выдает нервный женский мозг, вдобавок изрядно потрепанный тяжелой жизнью… И вот теперь Рози осталась одна. На тот день ей дали выходной, так как нужно было заверить произошедшее документально, потом собирать пожитки и освобождать комнату… Вещи покойного Билли его вдове присваивать не полагалось, а своих у нее было немного, как, впрочем, и у любого из живших тут. Комендантша осмотрела все, не найдя недозволенного, но немного заинтересовалась рисунками. Конечно, многие работники-безгласые баловались подобным, если удавалось раздобыть бумагу и карандаши, и все же видеть эти художества — неумелое отображение тайных мыслей и странных воспоминаний — всегда оказывалось довольно интересно. На листках некачественной серой бумаги, уже изрядно помятых и затрепанных, Рози Роджерс нарисовала козу, ужасно уродливого кота, множество разных цветов, среди которых навязчиво повторялся один, с тремя широкими лепестками и темной серединкой… «Навыдумывают же!» — невольно восхитилась комендантша. Хватало среди рисунков и всяких человечков, изображенных по-детски схематично и оттого трудно узнаваемых. В одном из таких она почти угадала саму себя, вооруженную почему-то огромной капустой, но допытываться не стала, вернула рисунки владелице и отпустила Рози, выдав номер новой, одиночной комнаты. Перед закатом, уже обустроившись на новом месте и подготовив одежду на завтра, Рози, все еще пребывая почти в ступоре и не зная, куда приткнуться, отправилась в сад при общежитиях. Там было тихо и малолюдно: лишь кое-где прогуливались те, кто работал в ночную смену. Сад сооружали уже после постройки зданий общежитий, на удобно оставшемся пустыре, где во время строительства размещались какие-то временные подсобные постройки. После их разбора кому-то из ответственных начальствующих лиц прискочила в голову идея условно-полезного использования освободившегося места, и потому на пустырь навезли несколько грузовиков земли, а потом уж засаживали как попало и чем придется. Где-то каждый год подновляли овсяный или еще какой мохнатый газон, где-то расплодилась неведомая кустовидная трава с широкими листьями, после холодов заново отраставшая от корней и к началу лета вымахивавшая выше человека, в некоторых местах — не из огрызков ли? — наросли молоденькие яблони. Где-то пышными зарослями валились на кривые дорожки бархатцы, огненно сияя многочисленными цветами и на много метров, особенно сухой жаркой осенью, распространяя свой шибающий в нос запах… Рози обошла пахучее место и устроилась на теплом бордюре там, где напротив на кое-как накиданную асфальтовую дорожку с кучи камней и песка осторожно высовывался куст травянистой гвоздики. Рози редко бывала тут при свете дня, потому что предписанный выходной, раз в половину месяца, обычно нужно было полностью тратить на более полезные дела, поэтому выбраться в сад удавалось лишь иногда после работы. Они ходили сюда вместе с Билли, и Рози показывала ему растения, которых ему до этого не довелось знать, и называла имена тех из них, что были ей известны. Или же Билли, несмотря на возраст, еще весьма крепкий, ради забавы катал жену на спине, на манер лошадки. Рози веселилась, как маленькая девочка, шутливо ухватывая мужа за уши… Она была моложе его почти на два десятка лет. Другие вечера проходили за воспоминаниями и безмолвными разговорами обо всем на свете, о былой жизни, такой разной у них, и о жизни нынешней, проходившей так похоже… В саду было мало видеокамер, так что можно было, чуть сныкавшись за заросли, болтать о чем угодно, даже о том, про что рассказывать кому-то было просто опасно. Именно здесь, в один из таких вечеров, Рози рассказала мужу, откуда была родом на самом деле, а также о том, кто и как научил ее солгать при взятии в плен, чтобы спасти свою жизнь. Так, по документам до замужества она значилась как Роуз Уилкинс, родом из Одиннадцатого Дистрикта. В тогдашней неразберихе было не до подробных проверок, а юный возраст и безобидная должность медсестры уберегли Роуз от казни. Во время мятежа было слишком много жертв, чтобы после восстановления порядка имелась нужда множить их сверх необходимого. Так что казнили в первую очередь бойцов и их командиров, а разнообразный небоевой персонал, ответственный за обслуживание и снабжение, чаще всего загоняли в плен, с последующим лишением языка и отправкой на принудительные работы. Таким образом Роуз, которой тогда едва исполнилось четырнадцать, сумела пережить восстание, от начала до подавления, а позже успела поработать во многих госпиталях и больницах, в конце концов — с десяток лет назад — попав в «людинец». Билли, сам родом из Второго, не имел в мыслях осуждать любимую за то, где она родилась. И лишь об одном продолжала она молчать все тридцать лет, как лишилась языка, лишь одну тайну не открыла даже мужу. А теперь — не откроет уже никому и никогда, и эта тайна не напишется словами на бумаге, лишь сотни раз невнятно выразившись небрежными рисунками, и не скажется пальцами — ведь камеры смотрят внимательно и неотступно, и вокруг много людей, которые понимают язык жестов, но одновременно способны и на обычную речь. Стоит только кому-то умному понять и вспомнить… То, что узнал Билли, умерло вместе с ним, исчезло навсегда вместе с угасшим сознанием. Сегодня где-то там, куда не пускают посторонних, в небольшом строении при медпункте, его тело, продезинфицированное и аккуратно уложенное, уже немного утратившее сходство с собой-живым, исчезнет навсегда в трубообразной печи крематория, обернется то ли углями, то ли чем-то вроде золы… И не будет его никак и нигде, словно не было никогда, только останется немного пустого места, которое быстро заполнит кто-то другой. Только Рози будет помнить, представлять, пока память не начнет хоронить эти воспоминания под множеством новых… Главная же ее тайна пусть молчится и дальше. Столько времени, сколько нужно, до тех пор, пока не исчезнет навсегда вместе с самой Рози. *** Кто точно сочинил название «людинец», теперь уже никто не помнил. Повторяли, конечно, безавторно бродившую шутку — дескать, как зверинец, только люди вместо зверей, вот и получается «людинец». Поговаривали, что того человека, который догадался и высказался об этом первым, после того больше никто не видел — хорошо если угодил сразу под расстрел, а не попал в качестве экземпляра туда, о чем пошутил. Попадали сюда совершенно разные люди и разными путями: одни — бывшие заключенные, неудачные результаты различных причудливых опытов с человеческими организмами; другие — участники Игр, числившиеся погибшими, но на самом деле обреченные на участь едва ли не хуже смерти; бывали, хоть и редко, и самые обычные люди с разными генетическими аномалиями, которые организаторам «людинца» показались интересными… С какой целью изначально все это было учреждено и собрано, большинство не знало, а кто знал, те не распространялись. Организовали «людинец» еще даже до окончания мятежа, специальным указом президента Сноу, у которого вроде как были какие-то планы, но какие, на кого и исполнены ли они в итоге оказались — опять же, никто из обычных людей не имел понятия. Позже, при президенте Блэквуде, странный проект едва не прикрыли… Но правление Блэквуда оказалось весьма коротким, всего-то одиннадцать лет, а президент Ридли, сменившая его, развлекалась на полную катушку, пополнив живую коллекцию многими причудливыми экземплярами. То, что все экземпляры были живыми, а большинство даже в более-менее здравом уме и твердой памяти, кажется, нравилось этой странной женщине больше всего. Ридли довольно часто заявлялась в «людинец», без большого шума и многочисленной свиты, внутрь входя вообще в сопровождении только одного человека, и подолгу, остановившись перед прозрачной стеной комнаты-клетки, могла с очень задумчивым видом разглядывать какое-нибудь жутко измененное или просто искалеченное существо, бывшее когда-то обычным человеком. «Ох уж эти бабы! — бессловно перешучивались крепкие санитары из сектора для буйных и опасных экземпляров. — Кончает она с уродов наших, что ли…» Эти шуточки, может быть, были примечены вездесущими камерами, однако никаких последствий для безъязыких болтунов почему-то не было. Так и существовал «людинец» — отчасти как выставка уродства для одного или двух постоянных зрителей, отчасти как медицинская экспериментальная лаборатория, выжившие ошибки которой оставались тут же, а отчасти, возможно, даже как тюрьма — хоть никто не знал тому прямых подтверждений. Многие из экземпляров были столь необыкновенны, что не выболтать кому-нибудь свое впечатление о них никакой нормальный человек просто не смог бы. Отчасти из-за этого и понадобилось набирать сюда безгласых в качестве работников, отбирая смирных и бессемейных, чтоб и безобразия на объекте не учинили, и не рвались послать весточку кому-то на стороне. Низший персонал размещали в общежитиях, высококвалифицированные сотрудники обитали в гораздо более удобных и богато обставленных жилых домах с настоящими квартирами… Но ни те, ни другие не имели права покинуть объект без специального разрешения и по сути не имели связи с внешним миром. Комплекс построек разного размера и назначения был велик по площади и весьма запутан по планировке, так что его настоящих размеров, полной карты и настоящего предназначения никто из простых работников не знал. Говорили только, что расположен он где-то на территории Капитолия, но не в центре, а на окраине, куда никому постороннему забираться не с чего. Бежать отсюда было некуда и незачем, особенно безгласым: здесь им жилось намного лучше, чем на прежних местах работы, да и родни ни у кого из взятых сюда во внешнем мире не осталось. «Людинец» и большинство нежилых сооружений находились под землей либо же не выше двух этажей, да и жилые здания были не настолько высоки, чтобы даже с крыш можно было увидеть, что находится за высоким забором и за видимыми через него невысокими насыпными склонами. Забор, особенно та его часть, что была видна из сада, напоминал Рози Роджерс о чем-то, что сгинуло много лет назад, сгорело в огне восстания, а зола уже давно поросла травой. *** Пустой день мелькнул одним мигом и исчез, сменившись другим, третьим, десятым… Работа сменялась едой, сном и уборкой, и в этой бесконечной череде, в которой не было ни изменений, ни тревог, ни надежд, воспоминания и печаль притуплялись, заглушенные привычной усталостью. Рози обихаживала экземпляров «людинца», к которым давно привыкла, так что их странный и порой жуткий вид не пробуждал в ней ни страха, ни отвращения. Одни из них пребывали в «овощном» состоянии, ничего не осознавая и ни на что не реагируя, другие за долгое время сидения в клетках повредились в рассудке, но опасности не представляли, лишь немного мешая работе санитаров, третьи еще сохранили более-менее здравый разум и привычно-дружелюбно болтали о любой пришедшей на ум ерунде, не смущаясь невозможностью ответа… Очень немногие из экземпляров понимали язык жестов, и хотя за разговоры с ними наказания вроде как не полагалось — в жизни здешних работников происходило слишком мало интересного, чтобы для общения находились какие-нибудь действительно занимательные темы. Самый разговорчивый из подопечных Рози — Ник, тощий мальчишка-подросток, чье тело было сплошь покрыто наростами, похожими на петушиные гребни, — сразу по ее виду догадался, что случилось. Наросты на языке мешали ему внятно говорить, но вот руки были в лучшем состоянии. «Жалко, что твой муж умер, — сказали его пальцы, не совсем правильно, но все же вполне понятно. — Ты хорошая. Плохо, когда тебе грустно». Вздохнув и попытавшись изобразить на лице нечто вроде улыбки, Рози отставила грязное ведро, сняла резиновую перчатку и погладила мальчика по мелким шершавым наростам на голове. Все экземпляры здесь были ей знакомы до мелочей, до самых незаметных повадок… Милый маленький Ник всегда знал, что у Рози на душе, угадывал по малейшим изменениям в движениях и выражении лица, а его наросты, как ей казалось, иногда шевелились словно сами по себе. Бледное создание по кличке Ящерка, сквозь белую кожу которого в некоторых местах прорастала серая чешуя, перебирало не по-человечески вывернутыми конечностями, нежно курлыкало, глядело единственным глазом с причудливо деформированного черепа и при любом удобном случае пыталось забраться на Рози, как на дерево. Иногда Рози даже позволяла это, правда, потом приходилось долго отмываться от следов облизывания. Медуза — женщина с прозрачным желеподобным телом, внутри которого можно было разглядеть каждый орган, — наверно, говорить и вовсе не умела, во всяком случае, с Рози она за все время их знакомства пообщаться не пыталась, только иногда во время мытья или кормления следила за ее движениями сквозь закрытые прозрачные веки. Миранда, маленькая девочка с гибкими щупальцами в самых неожиданных местах, попала сюда недавно и до сих пор боялась, что за неконтролируемые движения конечностей ее жестоко накажут. В соседней клетке четыре разноразмерных головы, растущие из одного туловища, косили бессмысленными выпуклыми глазами и пускали слюну из вечно полуоткрытых беззубых ртов. Да и не только эти жильцы были в большом отсеке, ни одна клетка не пустовала, и поэтому санитаркам работы более чем хватало. Перемещаясь в процессе работы от клетки к клетке, Рози пару раз замечала на себе взгляды двоих охранников, притулившихся у входа в отсек. Охранники эти были обычными свободными людьми из числа миротворцев и помещались тут для того, чтоб экземпляры и ухаживающий за ними персонал не устроили никакого безобразия, например, не попытались сбежать, что-то украсть или испортить. Но в этом отсеке всегда было спокойно, и потому охранники маялись бездельем. Разгоняли скуку они либо игрой в карты, либо даже притискиванием по углам наиболее симпатичных санитарок, так как единственная видеокамера в коридоре отсека оставляла достаточно слепых зон. Когда-то, еще совсем в других местах, саму Рози так хватали и зажимали много раз, как ни старалась она держаться незаметно и выглядеть понеряшливее. Но с юностью ничего не удавалось сделать, пока ее не отняло милосердное время в сочетании с тяжелой работой и скудной пищей, а жаловаться и просить помощи было бесполезно: девушки, лишенные языка и принудительно стерилизованные, воспринимались как законная «добыча» любого свободного мужчины. Сейчас Рози замечала, как равнодушно взглядывают на нее охранники, и понимала, что рано наступившая старость надежно защищает ее. Конечно, тут были работницы и помоложе, некоторые даже симпатичные, кого-то притискивали в темном углу едва ли не каждую смену… Оставалось лишь утешать себя немногочисленными, упорно повторяемыми мыслями. Тут не убьют — уставом запрещено. От такой связи не будет детей — работницы стерилизованы. Такое происходит везде и со всеми, только с той разницей, что здесь и работа побезопаснее, и еда получше. Вот и все утешение. Проползала иногда дурная беспокойная мыслишка: а если бы… Если бы тогда, три десятка лет назад, все обернулось по-другому? Если бы восстание закончилось успешно, если бы силы восставших действовали более скоординировано, если бы Сойка-Пересмешница не попалась так ужасно и бессмысленно, преданная одним из ближайших соратников… Каким бы мир был сейчас? Хотя нет, конечно, совсем не мир, только небольшой его кусочек, занимаемый Панемом… Как бы жилось в той, другой, неведомо изменившейся стране? Чем стали бы Дистрикты и Капитолий, куда делись бы заборы и границы? Что было бы тут, на этом самом месте, где сейчас «людинец»? И какой была бы она сама, Рози Роджерс… Точнее, не совсем Рози и совсем не Роджерс, так как тогда она бы не встретила Билли. Но отвечалось на это мутной полуоформленной мыслью: не была бы. Никак, никогда, никем. Сгинула бы в огне, не увидев ничего дальше, как в настоящей жизни сгинула за тебя другая. Тридцать лет назад очередное восстание Дистриктов — кажется, второе за всю историю Панема — закончилось поражением восставших и победой Капитолия. По телекранам тогда ежечасно (сейчас показывают только пару раз в год) повторяли ставшие знаменитыми кадры, как Сойка-Пересмешница сгорает заживо, попав в огненную ловушку, как струи пламени, как будто плотные, заслоняют ее, и только на краткую долю секунды, кажется, можно разглядеть, как вспыхивают ее волосы и одежда… Она сгорела и превратилась в ничто, если не в той самой ловушке, так потом, когда нашли то, что от нее осталось. Может быть, отправили в настоящий крематорий, как Билли… А Рози, избежавшая такой смерти, как и любой другой — вот, жива, вся цела и здорова, кроме отрезанного языка. Китнисс в своей короткой и нерадостной жизни так и не успела выйти замуж, один возможный супруг стал просто боевым товарищем, другой предал — хотя, может, и не по своему замыслу и желанию… У Рози был Билли, который хотя бы треть ее новой жизни наполнил чем-то вроде счастья. Китнисс дважды должна была сражаться на Играх, а потом боролась за то, чтобы люди больше никогда не погибали на них. Рози один раз избежала этой участи, а потом узнала, что не все, кто числится погибшими во время Игр, в действительности находят свою смерть на арене. Игры проводятся и сейчас, разве только условия каждый год меняются позаковыристее, чем раньше. Иногда меняется число участников, иногда даже число победителей, в каких-то случаях едва ли не все участники оказываются добровольцами… Кое-кто даже умудрился несколько раз добровольно вызваться и несколько же раз побеждать. *** В один далеко не прекрасный день, когда со смерти Билли не прошло и пары месяцев, Рози лишилась еще одного доброго друга: придя на смену утром, обнаружила клетку Ника пустой. Не в силах справиться с беспокойным и ненужным любопытством, женщина даже рискнула подойти к охранникам и знаками кое-как объяснить не понимающим языка жестов людям, что ее интересует. — Да не сдох твой уродец, не истери! — хмыкнул один из охранников, тот, что был помоложе и подобрее. — В ту смену его перевели куда-то. — Иди делом займись, тупая тварь, — проворчал второй, грозно зыркнув на Рози, а потом на излишне трепливого товарища. — Ох уж эти бабы, вечно какую-то хрень на пустом месте устроят, — вздохнул мужчина, когда Рози отошла. — Кто б мычал… — тихо отозвался его напарник, намекая на что-то, видимо, известное только им двоим. Обихаживая оставшихся экземпляров и то и дело поглядывая в сторону опустевшей клетки, Рози слышала, как мужчины вполголоса переругивались, поминая какого-то Юлиуса и лапшу. Впрочем, оставлять помещения простаивать в «людинце» было не принято, поэтому через два дня в бывшую клетку Ника поместили нового жителя — точнее, жительницу. Имени никакого у нее не имелось, только кличка «Огрызок», не вполне точно ее характеризовавшая, да номер 486. К слову, по какой системе тут нумеровали экземпляров, понять было просто невозможно: например, номер 31 мог соседствовать с номерами 240 и 94, недавно помещенная сюда Миранда была номером 8, а номеров 1, 2, 3 никогда никто не видел… Впрочем, многие вполне обоснованно предполагали, что тут имеет место принцип не нумерации по какому-либо порядку, а присвоения личного кода, скорее всего случайного сочетания цифр, лишь бы только не повторялись. Итак, новая подопечная Рози имела номер или код 486 и кличку Огрызок, хотя по ее виду никак нельзя было подумать, что ее когда-нибудь кто-нибудь грыз. Что самое необычное — никаких причудливых изменений, которыми отличались большинство экземпляров «людинца», в ней тоже не замечалось, а наиболее явным следом хирургического вмешательства были аккуратные следы швов на тех местах, где когда-то помещались глаза. На остальном теле, которое, наверно, когда-то основательно облили кислотой или еще какой жгучей дрянью, были только шрамы. Повсюду, на каждой части тела, перемежавшиеся необыкновенно резко с обычной кожей, нестарой и бледной, словно ее никогда не касался солнечный свет. Особенно сильно пострадала голова, так что черты лица оказались почти стерты, остались только приблизительным намеком, жутким и неясным. Аккуратно зашитые глаза были единственным определенным ориентиром для растерянного взгляда Рози, которая не привыкла работать с такими экземплярами и потому невольно пыталась высмотреть хоть что-то привычное в лице, не похожем на лицо. — Чего, не нравится? — Рози заметила неуловимое изменение на лице Огрызка за миг до этих слов, так что даже не вздрогнула, когда та заговорила — странным хриплым голосом, немного неловко выговаривая некоторые звуки, но все же вполне понятно. — Ладно, не отвечай, я в курсе, что вы тут все не разговариваете. Не дергайся, я не кусаюсь. Рози подошла поближе. Огрызок помещалась на мягкой подстилке, а от неприметного крепления на стене к ошейнику на ее шее тянулась нетолстая веревка, которой, как знала Рози, вполне можно было удержать даже сбесившегося переродка, не то что тощую слепую женщину. Веревка была такой длины, чтобы Огрызок могла отползти от своего спального места, но слишком короткой, чтоб она могла добраться до входной двери или встать на ноги. Впрочем, последнее бы ей вряд ли удалось даже без привязи: правая нога ниже колена у нее отсутствовала, как и все пальцы на правой руке, кожа на которой, на внутренней стороне, была совершенно невредима и просвечивала голубоватыми жилками. Значит, не сгорели… Какой был толк привязывать Огрызок, Рози так и не поняла, так как ее новая подопечная вовсе не была буйной и опасной. Единственной неприятностью, что она могла причинить, были странные, часто даже злые шуточки, обычно касавшиеся немоты Рози, ее покорности и умственных способностей… Когда настроение у Огрызка было получше (или похуже — кажется, у нее эти два понятия различались весьма приблизительно), вместо шуток она болтала самую разную ерунду, по смыслу едва ли отличимую от полоумного бреда. О том, что ела детей, про ведьмовство, за которое наказывают, про птичек и видеомонтаж, про то, что трава соленая на вкус… Среди всего прочего, словно в момент краткого просветления, обмолвилась как-то, что нога и пальцы у нее и вправду не сгорели — придавило чем-то упавшим и тяжелым, раздавило кости и плоть, пришлось отрезать. Потому и кожа там цела — не добрался огонь. — Переродок… — бормотала Огрызок, срываясь не то на хихиканье, не то на кашель и мало внимания обращая на то, что с ней делала Рози. — Самый страшный, точно. Деток за ужином кушала… Он сказал бежать… а куда бежать, если эта веревка? В лесу старые развалины, совсем старые, им, наверно, тысяча лет… Где все мертвые? Их, наверно, тоже съели… Бред то повторялся, то вдруг сменялся новым, который Рози изо всех сил старалась забыть. Но руки были заняты, уши зажать не удавалось, и слова слепой женщины намертво оседали в памяти, каждая фраза в точности, каждая интонация, каждое смутно проглянувшее изменение на сожженном лице… Часто Рози кормила или мыла Огрызок последней, до нее чуть задерживаясь, например, у маленькой Миранды, которая наконец начала понемногу привыкать и осваиваться и уже не так боялась, а ее шаловливые щупальца двигались все осмысленнее и аккуратнее. Это давало возможность отвлечься, облегчало тяжелое ощущение неизбежности встречи с экземпляром под номером 486, но все равно нужно было идти, прихватив либо миски с пищей и водой, либо ведро и свежую щетку… — А чего это ты, интересно, натворила, что тебе язык отрезали? — забавлялась Огрызок. — Говорят, так местных за недовольство наказывают… Небось, парик продали не того цвета, правильно? Или, например, с каблуков навернулась… Какое там у вас еще недовольство-то… Странное мыло, может… Рози не отвечала, а потом, ночами, в своей одинокой комнатке, где от стены до стены можно было достать руками, а если стоишь, головой коснуться потолка, не подолгу не могла заснуть, несмотря на усталость, мысли метались и мелькали, и снова и снова в голове повторялись слова, сказанные странным хриплым голосом… Кто была эта женщина без имени и без лица? Какая-нибудь очередная «погибшая» с очередных Игр, ничего не знающая о том, кого и за что могут лишить языка. У нее, наверно, остались родные, а может, и жених, и все они считают ее давно мертвой, а она оказалась тут, где и пребудет до конца своей жизни, и никто не узнает правды о том, что с ней случилось. Вот и злится на судьбу, злость свою срывая на того человека, который чаще всего оказывается с ней рядом. Но как ни пыталась Рози убедить себя, что бояться тут нечего, Огрызок одной памятью о себе омрачала ее мысли тяжелой мутной тревогой без внятной причины, снилась в жутких снах, виделась с открытыми темными отверстиями на месте глаз… Наяву кошмары помнились до мелочей, не шли из головы и отнимали силы и желание делать хоть что-то кроме необходимого. Рози не ходила в сад, не глядела после работы на небо, не любовалась нарождающимся рассветом утром и звездами вечером… А когда пыталась рисовать — в рисунках повторялось раз за разом все то же лицо с зашитыми глазами и искривленным в безумной улыбке тонким ртом. «Не мучай меня! — мысленно просила Рози. — Уйди из моей головы, прошу!» Но жуткий образ не уходил, заполняя все мысли и вытесняя самые драгоценные воспоминания. Рози, как ни старалась, не могла понять, в чем же причина. За годы работы в «людинце» она перевидала много таких существ, которые выглядели гораздо более пугающе, много выслушала безумного бреда… Почему же сейчас — так? Может, еще и из-за того, что раньше она не была одна, а теперь чувствует себя потерянной и беззащитной? Кошмары приходили и раньше, но тогда Билли умел прогнать ее страх, а теперь она просыпается, и вокруг лишь полумрак и темные тени в углах, которые как будто глядят на нее пустыми провалами глазниц… А потом страшное едва не случилось наяву. Перед сном, в очередной раз пытаясь изгнать тяжкие мысли из головы на бумагу, Рози забылась, глядя в стену и не осознавая, что видит и делает… А когда очнулась от странного состояния без внятных мыслей — глянув на бумагу, увидела, что в задумчивости начала карандашом коряво выводить буквы. Имя успела полностью, фамилию — наполовину. Тайна, которую она не открыла даже мужу, о которой собиралась молчать до конца жизни, выползла из головы сама, выдавленная страхами и кошмарами, выразилась совершенно понятными буквами, которые поймет любой человек и которые тут же используют как документ-доказательство… Едва не сломав карандаш, Рози стала поспешно зарисовывать буквы фигурками растений и насекомых, потом то же самое сделала на обратной стороне листа, даже порвав бумагу в некоторых местах. Хорошо еще, что она сидела спиной к камере, так что изображенного на листе не могли увидеть. Внимательно осмотрев свои маскирующие рисунки, Рози убедилась, что теперь никто бы и не подумал, что на их месте были буквы. *** «Привет», — решившись, вывела Рози пальцем по руке Огрызка, по той части, где кожа была не повреждена, а значит, должна была сохранить нормальную чувствительность. — Чего это ты… — удивилась слепая, слегка склонив голову набок и явно пытаясь сообразить, что значит произведенное действие. — Подожди-ка… Ты на мне что-то пальцем написала? — догадалась она. — Какое-то слово? Как отвечать «да» или «нет», они уговорились уже давно, и Рози стукнула по полу один раз, обозначая «да». — Охренеть ты сообразительная, — хмыкнула Огрызок, и Рози в очередной раз не поняла, шутит она или говорит серьезно. — Честно, много таких встречала, но никто еще так не рвался со мной поговорить. Тебе хоть не вчистят за такое? Немного подумав, Рози стукнула два раза, обозначая «нет». — Чего-то слабовато они порядок соблюдают, — заметила Огрызок. — А что за слово-то? Я первый раз не поняла, напиши еще раз, только покрупнее. «Я написала привет», — аккуратно выводила Рози. — О, вот теперь поняла. «Я написала привет», правильно же? — как ни старалась Огрызок скрыть истинные чувства за шутками и мнимым пренебрежением, все же стало понятно, что ей интересно. Еще бы, ведь, наверно, невесть сколько времени никто ничего не мог ей сказать, а самой ей оставалось только говорить что попало в темноту и молчание… «Правильно, — написала Рози. — Я не из Капитолия родом». — Ни хрена себе… — удивилась Огрызок. — Что, правда? Я просто думала, что языки отрезают только тем недовольным, которые местные, а других просто стреляют. «Так было до войны. А сразу после — отрезали тем, кого брали в плен. Кто не сражался. Врачи, снабженцы, весь персонал. Бойцов и командиров стреляли, остальных отправляли работать. Слишком много жертв, не хватало людей чтоб работать». — А ты, что ли, из этих самых? Тоже санитаркой тогда была? Рози стукнула по полу один раз. У Огрызка оказалось на удивление много вопросов, почти что обо всем на свете. Где точно находится «людинец», каких существ тут видела Рози, как живет персонал, что собой представляют общежития, что растет в саду, бывают ли тут какие-нибудь животные… Проводятся ли еще Игры, как меняют их условия, что передают по телекранам, как выглядит президент Ридли… Сколько точно лет прошло со времени окончания восстания… — Я еще что спрошу… — неуверенно начала Огрызок. — Не взбесишься, если спрошу? Рози постучала два раза. — Можешь не отвечать, если не хочешь или боишься. Короче… ты сама-то откуда? И звать тебя как? Рози думала, усевшись рядом на подстилку и не выпуская ее руки. Эта женщина чужая, почти незнакомая, безумная — Билли был совсем не такой. Даже ему Рози не сказала своей тайны, так что ж теперь?.. Но тайна и так уже выползает наружу, не через язык жестов, так через написанные буквы. Она не хочет смирно сидеть в голове и ждать своего исчезновения, она хочет сказаться — все равно, узнает ли кто. Как Огрызок долгие годы говорила в молчание, так и Рози теперь — почему б не сказать безумной, которой никто не поверит, если даже и вздумает повторить вслух? Может, тогда станет легче… «Только не говори никому. Я по документам Рози Роджерс из Одиннадцатого.» — О, даже так, — чуть улыбнулась Огрызок. — Интересно. Не боись, мне тут и говорить-то некому, все такие, как ты. Да и не поверит никто, я ж вечно всякую хрень несу, чисто от нефиг делать. «Я из Двенадцатого. Меня раньше звали Примроуз Эвердин». От судорожно усилившейся хватки целой левой руки собеседницы у Рози на запястье потом остались синяки. Шевельнулись зашитые веки, словно в бесполезном усилии разомкнуться, дернулись тонкие губы, пропуская короткий тяжелый вдох… *** — Зацени, — хмыкнул старший охранник, указав подошедшему напарнику на двоих, до сих пор тусовавшихся в клетке. Пожилая санитарка-безгласая, усевшись на подстилку рядом со слепой женщиной под номером 486, увлеченно выводила что-то пальцем на ее руке — писала слова, и лицо ее было заплакано. Слепая, приняв сидячее положение, другой рукой касалась затылка своей новой подружки, таким образом отслеживая, когда та кивала или качала головой, а время от времени нашептывала что-то ей на ухо. — Долго они там сидят, не попались бы с этим, — забеспокоился молодой. — Придут сегодня… — Уже, — тихо прозвучал за его спиной невыразительный женский голос, так что оба мужчины едва не подпрыгнули от неожиданности. Обладательница голоса, не смущаясь и не возмущаясь, поглядела на них столь же невыразительным и непонятным взглядом, аккуратно обошла их и бесшумно приблизилась к клетке. Сидящие там были слишком увлечены разговором, да вдобавок санитарка, как и положено по инструкции, зайдя внутрь, закрыла прозрачную дверь. Пришедшая осторожными движениями пальцев приоткрыла дверь менее чем на сантиметр, чтобы только можно было подслушивать, и застыла у получившейся щели, расположившись так, чтобы ее труднее было заметить изнутри. Впрочем, санитарка как раз повернулась к ней затылком. Виктория Ридли, нынешний президент Панема и один из немногих посетителей «людинца», не обладала никакими особыми приметами, однако на фоне нормальных капитолийцев неизменно выделялась, как серый паук среди стаи разноцветных бабочек. Неопределенно-среднего возраста, с бледным незапоминающимся лицом, прозрачно-серыми глазами и тускло-темными волосами, она даже для официальных мероприятий и телеобращений не наряжалась в яркое и блестящее, не надевала украшений и, наверно, не наносила макияжа. Ее лицо выскальзывало из памяти даже у тех, кто видел ее ежедневно, из-за чего болтливый народ понасочинял жутких легенд про оборотничество, чары отвода глаз и невесть что еще. Тихо отойдя на свой пост и стараясь не отсвечивать, охранники поглядывали, как Ридли, прислушиваясь к чужому разговору, время от времени покачивает головой с удивленным видом, от чего ее длинная тонкая коса — почти как у страшной злобной Сойки-Пересмешницы со старых фото — пошевеливалась и повиливала свесившимся кончиком светло-голубой ленты. Неподалеку, отыскав у мойки таз с чистой водой, Глория Смит (по прозвищу Глория Смерть) пускала кораблики, сделанные из бутылочных крышек. Эта молодая женщина с милым лицом и короткими светлыми волосами была знаменита тем, что победила на Играх в возрасте четырнадцати лет, будучи выбрана от Восьмого, получила полагающуюся награду… Однако через два года заскучала и попросилась добровольцем, шокировав и соотечественников, и организаторов, и вообще всю страну. Шок этот достиг просто гигантских размеров, когда и вторые Игры для скромной девушки Глории закончились победой. Причем, как отмечали все, без особых боевых умений, без хитрого плана… Словно на одной только бессмысленной удаче, которая притягивала смерть к противникам и берегла саму Глорию. На памяти ныне живущих такого не встречалось за исключением одного только раза, и многие помнили еще, чем тот первый раз в итоге обернулся. Однако Тринадцатого Дистрикта больше не существовало, никто не строил планов по свержению нынешней власти, не выискивал символа для нового бунта… Так что Глория, тогда еще не прозванная Смертью, была свободна и ни в чем не виновата. Живя после победы в полном достатке, она тосковала все больше, предаваясь своему главному развлечению — пусканию по лужам самодельных корабликов. Единственной родственнице на нее оказалось почти что наплевать, так что никто не останавливал Глорию, когда она, наверно, и не надеясь на удачу, полезла вызываться на Игры уже в третий раз. Зрители уже не знали, офигевать ли смеяться, организаторы обмысливали, как на сей раз уж точно убить эту надоеду, а Виктория Ридли явно была по-своему в восторге от происходящего безумия. В итоге все планы организаторов крупно обломались об ту же самую удачу, которую уже начали обзывать колдовством. После третьей победы Глорию, к которой неведомо с чьей подачи пристало прозвище Смерть, забрали в Капитолий, таким образом лишив возможности дальше задалбывать приличных людей. Вскоре после того Глория объявилась в свите президента Ридли, в качестве то ли ужасно унылого шута, то ли комнатного питомца с тараканами в голове. От своей любви к корабликам и лужам она так и не отвязалась, вдобавок найдя дополнительные развлечения в передразнивании фикусов и разговорах с часами. Виктория Ридли, явно чувствуя родственную душу, эти мелкие безобразия вполне одобряла, и потому Глория таскалась с ней почти везде, даже на такие секретные объекты, как «людинец». Никакие здешние уроды ее, к слову, совершенно не интересовали. «Вот она, вся ебанутая бабская суть, — подумал старший охранник, слегка загипнотизированный шевелением президентской косы. — Одни готовы сквозь стену лезть, только бы потрепаться об своей тупой бабской хуйне, другие подслушивают эту хуйню, вместо того чтоб делом заниматься, третьи тоже не делом, а хуйней занимаются…» — Ох уж эти бабы… — одними губами выразительно прошептал он товарищу, убедившись, что камера смотрит ему в затылок, а женщины пока что не обращают внимания. На сей раз напарник был с ним солидарен.