Под маской ублюдка

Да у вас двоих хоть какие-то человеческие чувства остались?! Дитер

      Ночная прохлада допивала остатки тепла из забытой чашки черного чая. Высокое темное небо таращилось на Леви через распахнутое окно множеством глаз, полных оледеневших слез. Под их присмотром он чистил и чистил и без того сияющие клинки, точно пытался смыть с них десятки загубленных титаньих жизней, протирал каждый фрагмент, чтобы чуть позже вновь к нему вернуться, полировал ручки, отправлял оружие в ножны устройства пространственного маневрирования… и снова его вынимал, и снова усердно надраивал, стирая ладони и пальцы. Леви не видел, что делает, его руки будто действовали сами по себе, многократно повторяя одни и те же отточенные движения, доведенные до совершенства. Перед его глазами стояло совсем другое: изломанный и перепачканный кровью труп, жестоко втоптанный в обагренное дерево, остекленевший, полный печали янтарный взгляд, бездыханное тело, срывающееся с телеги и устремляющееся в прошлое, — все те образы, что оставила ему от Петры титанская сучка.       Было и множество других, светлых и теплых, но Леви мучил себя мрачными картинами, все вспоминая и вспоминая хрупкую разбитую фигурку, замершую в лесной тени, а после упорхнувшую с повозки навстречу солнцу. Он не рыдал и сильно сомневался, что сумеет впасть в истерику, пусть и пытался дать чувствам выход, намеренно доводя себя до предела смертью Петры. Леви прекрасно знал, каково это, когда тебя неудержимо, до ужасающей боли в груди тошнит эмоциями, выворачивает наизнанку, когда из-за страшной потери взор застилает пелена безумия, заставляет тебя реветь яростнее дикого загнанного зверя и рвать виновного на остро пахнущие металлом клочья, испускающие горячий пар. Знал, но отчего-то больше не испытывал тяжких душевных страстей, как будто растерял их после гибели Изабель и Фарлана. Теперь он тихо и сосредоточенно втирал в клинки едва уловимые со стороны переживания, напитывал сверкающие лезвия кровавыми образами, чтобы однажды с чудовищной силой и ускорением, помноженными на горе, с ювелирной точностью рассечь чью-то шею, а лучше — несколько.       Каждая его утрата словно выжигала смертельные метки на врагах — со смертью Петры для него под прицелом оказались все титаны, почти до единого. Правда, лишь в его мыслях: он никогда не поставил бы свою жажду крови выше жизней других, да и из-за ранения боец пока был из него весьма посредственный, не то что раньше. Леви поморщился от боли, резко вступившей в левую ногу, на мгновение замер и жадно впился взглядом в ледяные звезды. Они молчали точно так же, как молчала его душа, но она лгала, привыкла к маске ублюдка, что давно срослась с его лицом. Он хотел бы взреветь от отчаяния, как в ту дождливую ночь, полную грязи, крови и изувеченных трупов разведчиков, но не мог — внутри него много лет подряд высилась незримая стена покрепче Сины, и она мало что пропускала вовне.       Смерть Петры беспокоила Леви куда больше, чем чья-либо еще. Она не оставляла его, тихонько зудела в нем, слово в слово повторяла нервную речь отца Рал, пытаясь продраться сквозь нерукотворные укрепления, но всякий раз терпела неудачу, точно сопляк Дитер был прав: человеческих чувств в нем не осталось. Как же желторотик ошибался! Леви не мог спустить всю боль сразу же, как некогда, в самом начале своего пути в Разведкорпусе, теперь уже не мог, он привычно давил ее в себе, всецело уходя в необходимые дела, а невыплаканное горе спрессовывалось в прочные пласты и падало далеко-далеко за пределы его собственной непробиваемой стены. И все как будто забывалось, не желая всплывать тогда, когда он мог себе это позволить, — время скорби было упущено.       Леви вновь потерял из виду звезды и столкнулся взглядом с изуродованной Петрой — чудовищной силы удар вбил ее в дерево, мгновенно переломав ей позвоночник. Ее голова неестественно запрокинулась, будто кто-то оттягивал ее за волосы, колени, упиравшиеся в землю, были неуклюже разведены, руки безвольно повисли… А титанскую сучку, сотворившую с Рал такое, они упустили. Как он жаждал тогда порезать эту гигантскую мразь и расчленить к чертям того, кто скрывался под ее личиной, но Леви не мог подвести Эрвина, да и весь Разведкорпус. Приказ — непреложный закон, личное — ничто перед лицом всеобщего будущего, он — элитная острозубая гончая. И он просто по возвращении слушает взволнованного отца Петры, стараясь при этом не выдать свое отчаяние и не рухнуть на дорогу. И он просто пытается придумать хоть какой-нибудь внятный ответ и выдавить его из себя. И он просто идет дальше и заталкивает все свои чувства как можно глубже, как можно дальше за пределы незримой стены, все еще ощущая в руке нашивку Петры, которую отдал куску идиота по имени Дитер. И он просто остается бесчеловечным ублюдком, подчиненных которого безжалостно вырезают.       Леви шумно выдохнул и отправил клинки в ножны. Он сильно ссутулился, отчего показался еще меньше ростом, чем на самом деле. Почему самые дорогие умирают, а он остается в живых? Ответ про сильнейшего бойца его не устраивал — сражаться иначе он все равно не умел. Леви убрал все по местам, бросил измученный взгляд на чашку с остывшим чаем, обессиленно упал в кресло и тут же пожалел об этом — левая нога вновь отозвалась проклятой колючей болью. Он прикрыл глаза, подумав, что бессонница в последнее время совсем его заела. Слишком многое накопилось в нем и не могло найти выхода. Слишком многое. И он совсем не знал, что с этим делать.       Когда Леви вновь открыл глаза, он резко дернулся и на миг остолбенел, не в силах поверить в происходящее: прямо перед ним стояла мать. Он вскочил с кресла и инстинктивно попятился, наткнувшись на него. Сердце Леви колотилось, с бешеной скоростью разгоняя кровь по венам, заставляя ее остервенело биться в висках. Он начал задыхаться. Кушель ему не привиделась, она спокойно стояла посреди комнаты и мягко улыбалась, глядя на своего ныне угрюмого мальчика, по извечной маске которого резво побежали мелкие трещинки. Леви не мог прийти в себя и не способен был себя контролировать — все скрытое глубоко-глубоко в его душе пробило внутреннюю стену и забило неукротимым гейзером. Он пошатнулся, рухнул на колени, схватился за голову, а потом спрятал в ладонях лицо и тут же почувствовал руку, поглаживающую его волосы, — Кушель была рядом, она была с ним. — М-м… м, — насилу выдавливал он из себя, и сперва ничего не получилось, — м-м-м… мама, — сдавленно прошептал он из-за душивших его чувств и ощутил, как она присела напротив и заключила его в объятия. — Это ты… — Это я, — подтвердила Кушель, продолжая его гладить по голове. — Ты… здесь… — Я здесь, мой мальчик.       Он вздрогнул, почувствовав, как его начинают вновь накрывать все трагические события, разбивая мнимую стену, расшвыривая ее обломки, развеивая их в мелкую пыль. Леви не задавался вопросом, откуда могла появиться его мать, у трупа которой он так долго просидел в детстве, отказываясь верить в ее смерть, — он вцепился в нее, с жадностью сжал ее в своих объятьях, не осознавая, насколько сильно обхватил ее, и ощутил, как к горлу подкатывает вязкий комок. — Она… она… она погибла, — в отчаянии прохрипел Леви, уткнувшись лицом в грудь Кушель. — Я знаю, — тихо сказала его мать. — Я все знаю, мальчик мой. — Я… я… — Я знаю, сердце мое. Я слышу тебя. Ты ее любил. Ты их всех любил. И меня ты тоже любил. Но остался один в холоде, отчаянии и обиде. Дай волю чувствам, мальчик мой. Не губи себя. Обещаю: это останется между нами.       Леви еще сильнее сжал пальцы, точно не решаясь позволить себе сбросить все, что распирало его изнутри, хотя сам до ужаса хотел освободиться от гнета разъедающих его эмоций. — Ну же…       И он завыл, завыл истошно и душераздирающе. Он содрогался то в рыданиях, то в гневе, а Кушель обнимала его одной рукой и все гладила и гладила его, точно так же, как некогда в далеком детстве, воспоминания о котором начали всплывать в его памяти благодаря ее теплу и ласке. Леви бился в истерике, позабыв о своей маске и статусе, а мать и не думала его отпускать, наоборот, все крепче прижимала к себе. Когда он выкричал, выпустил из себя последние капли горя, он почувствовал себя маленьким мальчиком, а Кушель держала его на руках, напевая мелодичную песню. Спокойствие и уют обволакивали его со всех сторон, точно в материнской утробе, и он впервые за долго время счастливо улыбался.       Леви резко вскочил с кресла на ноги, едва не опрокинув его, и тут же чуть не зашипел от боли. Он жадно хватал ртом воздух, все его тело едва уловимо подрагивало, а мокрое лицо овевала ночная прохлада. Леви схватился руками за щеки, судорожно стирая с них влагу. Он что, плакал? В комнате все было без изменений, разве что позабытый чай подернулся тоненькой пленкой. Леви выдохнул, привел себя в порядок и подошел к окну. — Сон, значит, — бросил он в темное небо. — Спасибо, мама. Мне стало легче.       Одна из звезд ему подмигнула, точно в ответ.