Мгновение вечности

      Вызывать помощника не было надобности. Сам объявится, как только поймёт, что Сантьяга вернулся в Цитадель. И непременно последуют вопросы, ответы на которые хочется забыть как можно скорее.       Жаль, что желание из разряда невозможных, и дело отнюдь не в феноменальной памяти.       — Боевые группы в полной готовности, — доложил Ортега.       — Хорошо. Наверняка до открытой схватки с участием наших воинов не дойдёт. Ещё не сейчас. Но ближайший час может стать точкой, после которой события начнут разворачиваться гораздо быстрей, чем раньше.       Ортега не ответил. Ему, как и его комиссару, оставалось только ждать.       Сантьяга сделал всё возможное, чтобы настал черёд повелителя Нави завершить противостояние и доказать, что Навь не утратила решимости и силы духа за тысячи лет затворничества в Тайном Городе. Но гарантированно предсказать исход не сумел бы и Дегунинский Оракул, продолжай он существовать. Ему уже доводилось ошибаться, когда прогнозы касались Ярги.       Навы умеют ждать очень терпеливо, к тому же Ортега прекрасно понимал, что знание правды не принесёт ни удовлетворения, ни душевного спокойствия. С тех самых пор, когда делом в условиях строжайшей тайны занялась команда Кортеса, и стало очевидно: Великие Дома не предпримут никаких действий, чреватых войной, даже если женщину с новорожденным ребёнком на руках будут убивать перед их окнами.       И так же хорошо он понимал, что удержаться от вопроса не сможет.       — У них есть шансы, комиссар?       — У королевы — нет, — очень-очень тихо откликнулся Сантьяга.       «Спящий, в третий раз за последние часы…»       Но Ортега имел право знать правду. Если, конечно, захочет узнать её до конца.       — То есть, хотя бы младенца всё-таки можно спасти?       — Смотря что понимать под спасением.       — Например, жизнь и безопасность?       — К сожалению, Ортега, безопасность для этого ребёнка невозможна в принципе.       — Если ему удастся пережить Всеведу…       — Берегиня ничего не значит. Она лишь внешний фактор, необходимый, чтобы петля замкнулась. Этот фактор мог быть каким угодно.       — Я наверняка пожалею о своей настойчивости, — угрюмо произнёс Ортега, без нужды вертя в руке телефон, — но я хочу объяснений.       — Попробуй догадаться. Вот тебе наводящий вопрос: что могло заставить князя и великого магистра согласиться на то, чтобы Юлианский Круг покинул Бункер и оказался в руках Сказочника? Только жалость к несчастной матери и младенцу?       — Юлианский снова действует? — От изумления Ортега выронил телефон и, стремительно нагнувшись, поймал в десяти дюймах от пола.       — Иначе невозможно. Все было предрешено, — скрипнул зубами Сантьяга. — Нельзя изменить то, что уже произошло.       «Очень хочется верить, что я последний раз говорю проклятую фразу. Она успела навязнуть в зубах хуже десятка вариаций одной и той же осской баллады».       — Я никогда не слышал такого… от тебя.       — Больше не услышишь, что бы нам ни предстояло. — В чёрных глазах комиссара бушевало такое пламя, что тихие слова прозвучали яростной клятвой мести на свежей могиле.       — Получается, раз Юлианский… ребёнок Всеславы вообще исчезнет из нашего времени? И тебе известна его участь?       — Я бы многое отдал, чтобы мне никогда не понадобилось знать эту тайну.       — Верю, — твёрдо сказал Ортега. — Не сомневаюсь, что буду чувствовать то же самое. Но я должен знать, Сантьяга… Наверное, ты кому-то рассказывал уже, это входило в твои планы. Мне знать не обязательно, это верно. Но мне ты просто можешь рассказать, а не должен, потому что так надо, ты же понимаешь, о какой разнице я говорю…       — Прекрасно понимаю, — грустно улыбнулся Сантьяга.       «Кортесу я действительно сказал лишнее, и пришлось подумать, как теперь быть. Но знающий Кортес — не помеха моим планам, скорее, наоборот. И я решил рассказать до конца, чтобы сэкономить время и мне, и ему. Рано или поздно он и сам сделал бы правильные выводы».       Ортега предлагал поделиться в надежде хоть чуть-чуть облегчить ношу, хотя бы тем, что понесет рядом точно такую же. Что бы ни случилось — рядом. До конца.       Уйма аналитиков наверняка просчитала бы уйму вариантов и дала мудрый совет в том духе, что обычный воин не сможет идти рядом с комиссаром Тёмного Двора. Только за ним.       И ведь была бы права, как минимум, на девяносто девять процентов.       — Незадолго до родов и во время них королева подвергалась воздействию сильнейших всплесков магической энергии, — начал Сантьяга. — Само по себе это ещё ничего не значило, свести к минимуму влияние потоков на ребёнка не так уж и сложно. Беда Всеславы в том, что ей некому было помочь, а сама она из-за тяжёлых родов ничего не могла предпринять. Плотность энергии была такова, что могла как непоправимо искалечить дитя, так и изменить его без видимых повреждений. Так вышло, что случилось второе. Клетки ещё не рождённого мальчика начали вопреки всей генетической природе людов воспринимать энергию и трансформировать её. И чем дальше заходил этот процесс, тем больше сил забирал он у матери. После родов Всеслава держалась только ради ребёнка, и это я, повидавший в жизни много разного, иначе как чудом назвать не могу. Пророчество Изары о рождении среди людов мужчины-колдуна ты, надеюсь, ещё не забыл за неактуальностью.       — Но Вестник давно мёртв… — прошептал Ортега, до которого начала доходить чудовищность ситуации.       — Ты видел, на что способен Юлианский в руках обычного чела. А Сказочник умел работать с ним лучше прочих. Вряд ли он всё позабыл.       — Она убивала собственного сына… Я очень надеюсь, что её перед смертью не посетило видение…       — Я тоже, Ортега. Это было бы слишком несправедливо.       — Кстати, о справедливости. Ты говорил, что Всеведа ничего не значит. Её действия тоже были предрешены, если бы не она, вмешалось бы что-то ещё. Но видеть её голову отдельно от прочего мне теперь хочется намного сильней.       — Не тебе одному. И речь не только о врагах и сторонниках Всеславы. Надеюсь, мне удалось прочно закрепить это желание в голове юного Сдемира.       — Ты считаешь его самым опасным соратником Берегини, несмотря на возраст.       — Он успел не раз это доказать. — Сантьяга посмотрел на часы и на миг замер с отсутствующим взглядом, словно пытался различить во Тьме очень слабые отголоски чего-то. — Надеюсь, моя интрига принесет плоды даже в случае, если сегодняшний раунд останется за Яргой.       — Нет.       Ортега, который до сих пор стоял перед столом, игнорируя удобное кресло, резко обогнул стол и с силой сжал руку Сантьяги повыше локтя.       — Не говори так. Мы не имеем права проиграть.       — Я сказал «сегодняшний раунд», а не «победа», — возразил Сантьяга, подаваясь ближе. Хотелось одновременно склонить голову на плечо Ортеги и спрятать его за своей спиной от всех мыслимых и немыслимых угроз. Не важно, что с лёгкостью читаемые эмоции выдавали очень решительный настрой, в котором напрочь отсутствовала романтика. Вместе с сочувствием, пониманием и стремлением обойтись ненасильственными методами.       — Всё равно не говори. Не надо. Прости, что тебе опять пришлось вспоминать эту историю. Будь возможность вернуться назад, я бы предпочёл не слышать её. Чтобы об этой жуткой петле не узнал никто и никогда, кроме Сказочника. Ничего. Не жалей, что не послал меня подальше и рассказал. Злее буду.       — Не только ты. — Сантьяга крепко стиснул Ортегу в объятии, отбросив мысли об уместности и готовности действовать мгновенно. — Я бы предпочёл, конечно, дать волю совсем другим чувствам. Но злость нам понадобится, и очень скоро.       Ортега не ответил: одно бесконечно нежное прикосновение сказало за него всё.       До момента, когда будет снята защита Замка, и оба нава почувствуют сильнейшие энергетические всплески, оставалось сорок три секунды. До звонка Доминги с точным предсказанием — девятнадцать секунд.       Одна из тысячи малых вечностей, неподвластных никакому Юлианскому Кругу.