Другой я, чужой ты

«Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, которого ты в прошлом любил» © Эрих Мария Ремарк

      Тихо напевая под нос популярные песни, невысокий юноша помешивал суп, параллельно прислушиваясь к доносившимся звукам работающего телевизора. Попробовав готовность, поморщившись — горячо! — и довольно кивнув сам себе, парень выключил конфорку, приседая на корточки и заглядывая в духовку. Выпечка тоже была практически готова, и радовала рецепторы ароматным запахом.       — Бекки, милый…       Юноша вскочил, направляясь в гостиную и останавливаясь около дивана, присаживаясь на его край.       — Что-то нужно, бабушка?       — Я думала, ты ушел, — пожилая женщина тянется и гладит щеку парня, виновато улыбаясь.       — Вы же знаете, что я не могу вас бросить, — прижимаясь к чужой ладошке, грустно. — Сейчас будем кушать, давайте помогу сесть?       Старушка кивает, опираясь на слабые руки и при поддержке Бекхена усаживаясь, опираясь на подушки. Юноша устанавливает столик, приносит приборы и суп, улыбаясь на каждую съеденную пожилой женщиной ложку. Он контролирует, чтобы дрожащие руки не выронили приборы, иногда поддерживая чужие ладони.       — А сейчас время чая и маффинов, — радостно возвещает Бекхен, принося из кухни поднос, на котором стоит тарелка с выпечкой и две кружки чая с женьшенем. — Я готовил, как вы учили, попробуйте.       — Почитай мне, милый, — просит старушка, покорно принимая шоколадный маффин и счастливо улыбаясь, втягивая аромат, исходящий от выпечки.       — Конечно, бабушка, — кивает юноша, беря лежащую около подушки книгу и раскрывая ее на заложенной закладкой странице. — Вам не терпится узнать, что произошло дальше с бесподобной миссис Марпл?       Поглядывая на пожилую женщину, Бекхен начинает читать: медленно, с выражением, словно играя роль того или иного персонажа. Собственно, именно поэтому госпожа Пак и просила его прочесть новую книгу о приключениях героини Агаты Кристи, с восторгом вслушиваясь в звонкий голос и прикрывая глаза, представляя прочитанное, словно смотря кино. Часто старушка так и засыпала незаметно для юноши, который, как и сейчас, с осторожностью убирал столик, опуская подушки ниже и поудобнее укладывая женщину.       Она не была его настоящей бабушкой, но благодаря ей он смог не попасть в приют и поступить в колледж. Так что, называя ее «бабушка», как старушка просила еще задолго до оформления опекунства, Бекхен подчеркивал особую значимость в своей жизни этой мудрой женщины. Она спасла его не только от приюта, но и от душевной боли, причиненной ее настоящим внуком, Чанелем. Тот бросил лучшего друга и по совместительству парня, уехав в Сеул, не вернувшись обратно в их провинциальный городок ни на похороны родителей, ни на письмо о болезни бабушки. Он словно вычеркнул из своей жизни всех, кого знал раньше, причиняя этим предательством невыносимую боль любящим его людям.       «Не суди чужую душу, Бекки, какой бы черной она не была и какие бы страдания не причинила тебе. Господь видит все наши мысли и поступки, и он знает, как наказать, если человек заслуживает подобного. Не таи в себе зла на Чанеля, рано или поздно он поймет свои ошибки и раскается…», — слова, сказанные госпожой Пак при очередной меланхолии Бекхена, юноша запомнил четко, хоть и не был абсолютно с ними согласен. Чанель, веселый и солнечный Чанель, предал его, сказав равнодушно: «Это просто новый опыт, Бек, мы оба хотели этого, но пришло время закончить все» и уехав из их городка в столицу.       Но Бекхен не собирался прощать Пака, даже если тот приползет на коленях и станет умолять. Улыбнувшись собственным мыслям, юноша задержал взгляд на маффинах, вздыхая, вспомнив, как Чанни в свои одиннадцать впервые привел восьмилетнего Бекки к бабушке, что к приходу внука испекла его любимые маффины, с радостью угостив ими и Бена. С тех пор они часто приходили сюда, и кто мог знать, что однажды это место станет для Бекхена домом?       Поднявшись, юноша унес посуду на кухню, и, выключив в гостиной свет, ушел к себе, улегшись на кровать. Поставив будильник на телефоне — госпоже Пак необходимо было принять таблетки — парень прикрыл глаза, погружаясь в счастливые мечты, где они с Чанелем были вместе и любили друг друга. Сколько бы он не сердился на старшего, сколько бы ненавидел за отношение к собственной семье, в глубине души он знал, что чувства не прошли до сих пор, спрятанные за эти десять лет в потаенные глубины сердца.

***

      Бекхен, не раздеваясь, прошел на кухню, поставив пакет с покупками на стол, прислушиваясь к звукам в доме. Телевизор работал еле слышно, а значит, бабушка задремала, и есть время приготовить ужин. Улыбнувшись, юноша, разматывая шарф, заглянул в гостиную, прежде чем идти раздеваться. Несколько шагов по коридору — и, остановившись, Бекхен медленно поворачивает голову в сторону комнаты. Улыбка пропадает с губ, а ноги словно тяжелеют, когда парень осторожно приближается к дивану, замирая около него.       Госпожа Пак лежит, прикрыв глаза, и можно было бы подумать, что старушка спит, если бы не бледность кожи в совокупности со скрюченными пальцами, сжимающими край одеяла. Рука Бекхена дрожит, когда он ласково касается чужих щек, после аккуратно освобождая одеяло и смахивая на пол практически полностью раскрошенную выпечку.       Юноша на автомате делает звонки, отвечая на вопросы дежурного, и остается дожидаться специализированные службы, уткнувшись лбом в ладонь бабушки, сжимая ее пальцы и беззвучно плача. Из всех потерь в его жизни — эта самая тяжелая и болезненная, от которой сердце разрывается на части и нечем дышать, от которой окружающий мир словно тускнеет, становясь абсолютно серым…       … Пак Чанель не приезжает на похороны, но Бекхену это безразлично: он сидит перед фотографией и бездумно разглядывает стоящие на столике любимые блюда бабушки. Взгляд задерживается на шоколадных маффинах, мгновение — и юноша с криком опрокидывает их на пол, топча ногами, а после падая на крошки, захлебываясь от рыданий.