Близко

***

Кацуки стоит в темноте, нервно курит в открытое окно, поставив босую ногу на подоконник и упираясь в колено локтем. Облачка дыма вырываются из его рта, иногда он выпускает его носом, чувствуя себя старым драконом. За окном уже несколько дней подряд льет, как из ведра, и от такой погоды у него ноют и чешутся руки — там, где сейчас наложены плотные повязки. Хочется содрать их и выжечь искру, проверить, что все работает, как надо, что он сможет спокойно пользоваться причудой дальше, когда изрезанные ладони заживут. Хочется сделать что-нибудь прямо сейчас. Курить он начал давно, когда в первый раз не смог спасти одинокого дедушку из-под обломков завалившего его потолка. Тот был слишком слаб и не смог дотянуть тех самых нескольких сантиметров до руки Кацуки, которых бы хватило, чтобы хотя бы попытаться. Но нет. Кацуки тогда трясло так, будто его окунули в ледяную воду и забыли вытащить, и один из полицейских (а, может, это был медик) сунул ему в пальцы зажженную сигарету и говорил что-то о том, что это успокаивает. Вдыхай, выдыхай, давай же, приходи в себя, Граунд Зиро, там еще восемь человек, нельзя останавливаться сейчас. В тот момент это и правда помогло, но вредная привычка постепенно вписалась в его жизнь — курить, когда сдают нервы, стачивая по одной все новые и новые сигареты, добавляя себе пепельных жизней, словно в компьютерной игре. Они должны были поехать на это задание вдвоем. Кацуки словно чуял, что одного Деку будет недостаточно, и, фактически, сам напросился туда же. Никого не удивляло, что он постоянно лезет в дела героя номер один, потому что все считали их соперниками, друзьями детства, хорошей командой и хрен знает кем еще. Сам Деку, может, тоже до сих пор так считал, кто знает. И, если бы не сраные поврежденные руки, Кацуки бы обязательно поехал сам, а не услышал в трубке чей-то крик «Тут бомба!» и истеричные гудки оборвавшегося сигнала. Этот придурок зачем-то позвонил ему спросить о самочувствии прямо с задания. Весело порол какую-то успокаивающую чушь о том, что после того, как у него отрастет на ладонях новая кожа, могут измениться и отпечатки его пальцев, а еще что-то там про ананасы и кислоту. Кацуки раздраженно отвечал, не вслушиваясь и вообще не понимая, зачем было ему звонить. Он не ожидал того, чем это кончится. А кончилось тем, что Деку быстрее всех сориентировался и закрыл ближайшего к нему человека от взрыва своим телом, а потом на себе же вытащил из огня другого. И еще. И еще. И так до самого утра, пока не упал прямо на асфальт, отключившись от болевого шока и множественных ожогов. Все это Кацуки узнал не сразу, а только когда ему удалось прорваться за полицейское оцепление — когда он выскочил из дома в обычной одежде и не захватил с собой лицензию, то не думал о том, что его не пропустят. Он думал о том, что непоправимое уже случилось, что никуда уже не успеет, и ему пришлось потерять драгоценное время на общение с бюрократами, пока его, наконец, не узнал начальник отдела и не велел пропустить, заодно кратко введя в курс дела. Деку к тому моменту уже увезли в реанимацию. Это произошло больше недели назад. С тех пор Деку с попеременным успехом лечился, приходил в себя, общался с матерью, друзьями и снова вырубался. Требовалось много времени на восстановление, говорили врачи. Восстанавливается тяжело, повторяли они, но все точно будет хорошо. Кацуки узнавал каждый день, но запретил себе делать это больше трех раз в сутки — не хватало еще, чтобы жертвенному придурку об этом рассказали, когда тот проснется. В палате Кацуки старался не появляться, вообще лично ни перед кем не светился, но, несмотря на хорошие врачебные прогнозы, сигареты у него кончались просто катастрофически быстро. Он выпустил колечко дыма в мокрую темноту, наполненную шумом стучащих по металлу крыши капель, и включил экран телефона. Пропущенных звонков не было, сообщений тоже. Сегодня должны были выписать. Днем еще. Кацуки выкинул догоревший бычок, потянулся за еще одной сигаретой, заметил, что пачка совсем пустая, и поморщился. Выходить не хотелось, погода была дерьмовей некуда, а без сигарет он точно мог кого-нибудь убить. Или сойти с ума — натянутые до предела струны нервов ощущались очень хорошо, еще немного — и лопнут, не выдержат. Тишину его квартиры разбил громкий звонок в дверь. Кацуки дернулся было, а потом замер, прислушиваясь. У Деку давно был ключ от его домофона, да и от входной двери тоже — тот выцыганил как-то дубликаты, прикрываясь тем, что «очень беспокоится за его здоровье», но всегда делал вот так — не звонил в домофон, потому что забывал, и звонил только в дверь, потому что вежливый идиот. Кацуки привык к постоянному присутствию раздражающего задрота в своей жизни. Настолько, что не заметил, когда стерлись опасные границы. Почему-то именно сейчас ему стало страшно. Как глубоко он его впустил? Когда это случилось? Будто очнувшись, он трезво взглянул на пепельницу, полную окурков, на холодную, выстуженную открытыми окнами квартиру, на разобранную постель и абсолютно несвойственную ему разруху вокруг. Открывать не хотелось. Было страшно. В замке зашуршал ключ, и Кацуки увидел, как на пол упал отблеск электрической лампочки, скользнувший в приоткрывшийся дверной проем. В коридоре сначала зашумели, шаркая обувью по коврику, а потом тоже замерли, прислушиваясь. — Каччан? Ты здесь? Судя по голосу, Деку не был уверен в своих действиях и сейчас наверняка слепо шарил по стенке в поисках выключателя. «Дурак, с другой стороны», — мимолетно подумал Кацуки, достраивая нелепую картинку в своей голове, и бесшумно двинулся на звук. Видимо, Деку его не увидел, но почувствовал, потому что Кацуки заметил, как тот напрягся в темноте, замирая и подбираясь, быстро опознал его и расслабился. — Каччан, не пугай меня так. У тебя тут такая холодрыга, сквозняк, и все равно сигаретами воняет ужасно. Что ты вообще делал? Я догадывался, что так будет — освежитель купил и вот, какие-то палочки ароматические, а то вечно дышать невозможно. И продукты еще, есть хочу ужасно, а ты живешь к больнице ближе меня… Эм, ничего, что я тут… заглянул? — под конец фразы его голос дрогнул и Деку откашлялся, избавляясь от этой неуверенности. — Ты бы хоть ответил что-нибудь. Кацуки протянул руку и нащупал рукав его куртки, насквозь мокрый. Этот придурок, что, перся к нему под дождем от самой больницы, пешком? Вместо того, чтобы уехать на такси домой? Еще и в магазин зашел, «за освежителем». Кацуки потянул шуршащую ткань на себя, притягивая ближе, и почувствовал запахи: Деку пах осенью, дождем, каким-то бездомным одиночеством, а еще, тревожно — больницей и лекарствами. Кацуки невольно потянулся к волосам, принюхиваясь — от волос Деку всегда пахло им самим. — Каччан, ты чего? Все в порядке? Все было вообще нихрена не в порядке. Кацуки понял, что до этих самых пор, пока Деку не перешагнул порог, его не отпускало ощущение нереальности происходящего, ощущение катастрофы. Будто Кацуки не мог вдохнуть, пока не увидел его. А теперь — вот он, живой Деку, стоит и пахнет улицей и антисептиком, что-то ворчит, но даже не вырывается, когда Кацуки притягивает его к себе и обнимает, зарываясь носом во влажные кудрявые волосы. Они долго стоят вдвоем, молча сжимая друг друга в объятиях в темной, пропахшей сигаретным дымом прихожей. Деку просто утыкается лицом в его плечо, будто отвязывая все напряжение прошедших в ожидании дней. А в голове у Кацуки, среди мешанины из страха и облегчения, все это время крутятся только несколько дурацких навязчивых слов. Несколько слов, которые он никогда не произносит вслух.