Как давно?

- Как давно? – тихо спрашивает Томасино. - Не знаю… наверное с тех пор, как впервые увидел тебя, – так же тихо отвечает Скалетта. Сегодня, а точнее только что, Вито признался Генри в любви. Его руки тряслись, а голос дрожал. Вито не мог больше ждать. Не мог выносить тех болезненных уколов, которые наносил ему Генри. Он видит, как шлюха крутится вокруг него – укол. Он видит, как Генри ранят в перестрелке – укол. Он видит, как Томасино больно – укол. С каждым разом…с каждым чертовым разом, все больнее. А еще больнее, когда находишься так близко к нему, но не можешь прикоснуться. Когда смотришь на него, но не можешь поцеловать. Когда говоришь с ним, но не можешь высказать все, что ты о нем думаешь. Вито устал просыпаться от мокрых снов с участием Генри. Просыпаться, а потом понимать, что это был сон. Нет, Вито не был тряпкой, способной раскиснуть от неразделенной любви. И не был дураком, который мог бы хоть на секунду подумать, что это может быть взаимно. Он понимал, что это так долго продолжаться не может. Он не должен терзать себя тайной, он обязан был сказать ему. Лучше пусть Томасино сразу пошлет его, чем ощущать странную надежду в груди, когда взгляд Генри задерживается на Вито слишком долго. Или когда он невзначай касается его, под предлогом чистки костюма от пыли. Или когда он хвалит его за проделанную работу чуть больше, чем Джо. Скалетта скидывал все это на слишком разыгравшееся воображение. Нужно было прекращать, поэтому сегодня он сказал ему. Теперь он готов ко всему. Он готов услышать оскорбления, он готов услышать смех, готов к удару, готов к пули. Поэтому, когда Генри медленно приближается к нему, Вито закрывает глаза. Вот сейчас он получит удар прямо в лицо, а может пулю в колено. Он готов даже к смерти. Но вот к чему он точно не готов, так это к прикосновению чужих губ к его собственным. Генри целует его, переплетая свой горячий язык с языком Вито. Дикий, но в тоже время нежный поцелуй. Затем он отстраняется, и Вито наконец открывает глаза. - Как давно? – хрипло спрашивает Скалетта. - С тех пор, как впервые увидел тебя, – так же хрипло отвечает Томасино.