Бес

Я вижу этот мир по-другому, Основы помню, но кто я? - Опять забыл!

      Если в Измайлове действительно жили бесы, то сам он об этом вспоминал лишь на утро после клуба – обычно он валялся у себя дома (иногда бывало, что у нечаянной спутницы) в настолько неудобной позе, что растянутые мышцы спины болели еще дня два. Голова была тяжелой и неповоротливой, веки жгло от ощущения света, который казался влажным и серым, будто туман ложился ему на глаза невесомой, но плотной ватой.       Гриша зажмурился, шевельнулся и понял, что накрыт удушающим тяжелым одеялом, от которого он вспотел и тяжело дышал. Но, даже несмотря на это, его ногам было холодно – и Измайлов шевельнул пальцами на ступнях. Естественно, он был босой, а одеяло было коротким и едва-едва прикрывало щиколотки.       Так вот, говоря о бесах. Они всей шумной оравой скреблись во внутренностях Гриши, отчего его тошнило, раскачивало в стороны и разрывало от болезненных ощущений, хотя он лежал и максимально бездействовал, отдаваясь ощущению тяжести, дурноты и похмелья.       Дверь слева скрипнула так громко и пронзительно, что в ушах у Измайлова что-то разорвалось, и его скрутило от вспышки сверхновой звезды в собственной голове.       - Барин, вы проснулись? – Кто-то шагнул в комнату в тяжелых ботинках, каблуки которых выбили ровно два шаркающих шага. Гриша попробовал разлепить глаза, но серое солнце, пробивающееся сквозь окно напротив, ослепило его, и он пробурчал зло и недовольно темному силуэту, который прорезал свет.       - Сгинь с глаз.       Кто-то застыл, шаркнул ногой, будто был крайне удивлен, и развернулся, удаляясь обратно к двери, бурча себе под нос что-то невразумительное. Измайлов снова закрыл разболевшиеся от света глаза, давая им отдых, и тяжело вздохнул, чувствуя, что под тяжеленым одеялом ему жарко, и пот уже намочил ему загривок и лопатки, отчего лежать на твердых как камень подушках было неудобно.       Он вытащил одну руку, вытянутую вдоль тела, из-под одеяла, с неприязнью отметил, что кисть у него дрожит, и положил ее на лицо, чтобы растереть кожу и привести себя в чувство. И застыл, нащупав что-то колючее и неприятное над верхней губой.       Усы никогда не были частью его имиджа, потому что девушки на них не велись – это раз, с усами он сам себе казался тридцатилетним девственником – это два, и три – кто, черт возьми, на Рублевке носит усы?!       Но они были. Кололи ладонь. И Измайлов открыл глаза, уставившись ровно в потолок из сруба дерева и заново пытаясь сложить картинку в своей ничего не соображающей голове.       - Найду, кто это сделал, колено прострелю, падле, - севшим голосом прокряхтел он, медленно садясь на постели и оглаживая усы, пытаясь отодрать их с губ – клей чертовски хороший, не пожалели ведь, намертво присобачили, хоть с кожей рви.       Но усы не слезали, как бы уперто Гриша не пытался нащупать подложку с театральным клеем, даже наоборот – Измайлов под пальцами чувствовал каждый волосок и где бы он не потянул, не рванул, не старался поддеть – ощущение было таким гадким, словно он пытался оторвать себе настоящие усы. Но ведь этого не могло быть! Выпил он только вчера. Нажрался, конечно же, знатно, но не до такой степени, чтобы за время его запоя успела появится даже легкая щетина.       Измайлов сдался и повел плечами, оглядев комнату, в которой сидел.       Воздух был спертым. Пахло деревом, сыростью и холодом. Несколько маленьких окошек пропускали белесый свет, освещая старые лавки, сундуки и табуретки. Справа на столе были накиданы бумаги, писчие принадлежности, которые сам Гриша видел только в музеях за стеклами, и от всего – абсолютно от всего! – веяло древностью, историей и глухим селом.       Измайлов проморгался, откинул от себя одеяло, без которого уже стало совсем холодно, и поставил ноги на дощатый пол, укрытый истоптанным тонким и плотным ковриком. Такие Гриша тоже видел в музеях, где показывали быт славянских изб черт вспомни какого века. И ноги у него все были грязные, будто он босиком бегал по болотам и по осеннему лесу, собирая тленные листья и пожухлую траву.       Отпраздновал закрытие дела, так отпраздновал. По-барски!       Молодой человек сдавленно завыл, накрывая лицо ладонями, чтобы ничего не видеть и вспомнить, что же случилось после пятого бокала и куда его забросила пьяная нелегкая. Так. Телефон.       Измайлов вздрогнул, огляделся в поисках своих вещей, потому что шелковая рубашка и штаны явно не его – а вот где его шмотки, это совершенно другой вопрос. Но нигде на полу не лежали ни джинсы, ни футболка, ни его любимая кожаная куртка – на полу была только пыль. Даже красные кеды найти не удалось ни у тяжеленой дубовой двери, ни под скрипучей кроватью.       Гриша почувствовал себя взбешенным и растерянным: полицейского удостоверения и телефона он тоже не обнаружил, хотя все-таки нашел в себе силы встать и лихорадочными перебежками на ледяных и гудящих ногах дойти и до стола, и до всех сундуков, а потом, от охватившей его злости, подскочить к приоткрытому окну.       От него как раз и тянуло этим сырым, пробивающим до костей сквозняком. На подоконнике ползла улитка, и Измайлов, недолго думая, щелчком пальцев отправил ее прочь из комнаты, на улицу, где… на улицу?.. Гриша проморгался, не веря своим глазам – внизу (сам Измайлов, получается, находился на втором этаже) ходили люди в одеждах из кружка «исторической реконструкции» и занимались привычными делами: женщины носили корзины с бельем, мужчины ходили с граблями и тяпками, закинутыми на плечах. А через минуту на размытой дождем дороге проехала телега, скрипуче покачиваясь, и маленькая дохленькая лошадка, тянущая ее, по самую шею была изгваздана в липкой черной грязи, в которой скользили ее копыта.       Измайлов отвернулся и тяжело уселся на лавку. Так. Так.       В голову ничего не лезло. Полный абсурд. Хотелось смеяться в голос, хотелось выражаться отборным матом, хотелось выбежать из комнаты и начать требовать ответы на тысячу вопросов по поводу происходящего. Измайлов все равно не сдержал рвущегося смешка, проведя руками по волосам.       Ум был за то, что Гриша, разгулявшись, поехал в какую-то глухомань за МКАДом, где предлагали окунуться в эпоху века эдак девятнадцатого с убедительными актерами и узнаваемым бытом. Нутро же лихорадочно потряхивало, сердце стучало так сильно, что глушило здравый смысл, и Измайлов думал только о том, что ему тут не место.       «Не место» в смысле совершенно буквальном. Это будто совершенно не он. И все вокруг не его. Все было чуждым, все было отталкивающим. Вот, понимаете, есть такие плащи из водоотталкивающих материалов – а тут мироотталкивающий Измайлов. И это было несмешно.       Дверь раскрылась. Гриша даже не вздрогнул, поднимая взгляд на вошедшего человека. Он был невысок, но плотно сбит, лицо у него было мясистым и одутловатым – точно выпивает, иногда без всякой меры. И он, сразу зацепив Измайлова взглядом, оглядел его с ног до головы и заговорил с ворчливой и одновременно заботливой интонацией, от которой Гришу бросило в дрожь.       - Эка вас помяло, барин. Куда ж вы вчера на целый день пропасть изволили? Яков Петрович все село на уши поднял, дескать, вышли от дурноты проветриться, а назад не изъявились. К полуночи вас только и выловили. Что ж вы такого у старой мельницы забыли?       У мужчины был странный говор. Непривычный. Измайлов слушал его внимательно, но все равно ошарашенно поинтересовался:       - Это какой мельницы?       - Знать не знаю, барин, - пожал плечом мужчина и прошел по комнате, будто так и надо было. Гриша следил за ним пристально, даже болезненно напрягая все свое внимание, но тот всего лишь заправил постель, с тяжелым вздохом и жалостью оглядел желтые бумаги на столе, а потом полез в шкаф. – Да только в селе слушок ходит, что место гиблое. Ох, барин, можете хоть снова пужать меня, что продадите и не выкупите, да только я совсем не удивлен, что вас там и обнаружили: коль вы пропали, так только в самых темных местах и искать вас надо, стало быть.       Мужчина положил на кровать старомодный черный костюм, достал сапоги и приставил к самим ногам молодого человека. Измайлов посмотрел на них как на самую неординарную в мире вещь и воззрился на мужчину, который ожидал, что Гриша наденет то, что он вытащил из шкафа.       - Окей. С меня хватит этого цирка. Слушай, я съезжаю из вашего отеля, давай, зови администратора и неси мои шмотки. Сыт по горло вашим историческим кружком, интерактивные квесты вообще не для меня.       Мужчина выпучил глазищи и едва не раскрыл рот, отпрянув от Измайлова назад и перекрестясь.        - Свят, свят, свят, - забормотал он так неистово, что Гриша нахмурился и слегка отклонился назад, выставив перед собой ладони. – Ох, так и знал, так и знал, что не доведут до добра ваши припадки! Бесы в вас, барин, бесы!       - Какие, еб твою мать, бесы?! Ты чего несешь?!       Измайлов поднялся на ноги, но мужчина отскочил к двери, снова перекрестился и смачно сплюнул чуть ли не в ноги Гриши. Молодой человек снова взбесился, но мужчина уже вылетел за дверь, продолжая причитать: «свят! свят! свят!».       Гриша застыл. Бросаться вслед за ним он не собирался, но выместить злость хоть на чем-то не преминул и схватил сапоги, стоявшие у лавки, и уже замахнулся, чтобы швырнуть их в стену. Однако что-то заставило его развернуться и взглянуть в окно. Его давнишний знакомый как раз выпрыгнул за крыльцо, распугивая народ, и Измайлов немедленно высунулся наполовину из комнаты, прицельно швыряя сапоги вслед скачущему между лужами мужчине.       - Сами вы бесы! Я старший опероуполномеченный уголовного розыска! Пара проверок по моей наводке, и ваш вшивый квест закроют к ебанной матери! Верни мое шмотье, падла!       Народ отхлынул от здания. Все начали часто-часто креститься и резко сменили вектор движения, едва не побросав все то, что несли. Гриша же, вполне удовлетворенный собой и своей более-менее восстановленной честью, втянулся обратно в комнату. Подумал и вылез снова.       - Усы еще, суки, приклеили! Я все запомнил!       И снова оказался в комнате, закрывая окно. Провел по волосам рукой, запутался в прядях и рыкнул. Думать об этой мелочи он даже не смог.       Было до чертей холодно. Первые пять минут Измайлов этого не чувствовал от ярости, но потом понял, что руки у него ледяные как у мертвеца. Он пытался их растирать, но все было без толку – холод оказался едким, прожорливым, и Измайлов нехотя вернулся к постели, рассматривая одежку.       Она вся была черной, словно предназначалась для похорон, и белая накрахмаленная рубашка была здесь единственной светлой вещью. Все прочие элементы гардероба вызывали в Измайлове раздражение, потому что он мало того, что не помнил их названий, услышанных где-то вполуха, так еще все они смешались в сознании кашей из рандомных слов – сюртукпиджаккамзолжилет.       Измайлов облачался в них так, как считал нужным, абсолютно не заботясь о том, должна ли вот эта шмотка выглядывать из-под вот этой вот шмотки? Неважно. Главное, что в одежде Гриша чувствовал себе теплее, единственное, что до сих пор не давало ему покоя – его босые ноги, которые грозились отпасть от холода. Вот какого черта он выкинул сапоги? Похоже, они были единственными в этой комнате.       От досады он провел по волосам. Выдохнул. Замер. Моргнул. Провел по волосам. Прислушался к себе. По ощущениям – неприлично длинные.       Измайлов затаил дыхание, вновь запустил руку в свои волосы, схватился за одну прядь у самого лба и начал вытягивать ее вперед. И кровь стыла от ужаса и осознания того, что прядь была длиной аж до плеч – черная, нечесанная. Длинная!       Тишину, длившуюся ровно пять секунд, разорвало потоком мата. Гриша неверующе трогал свою голову, метался по комнате, словно у него вырос второй нос, и пытался найти зеркало.       Он раскопал его в бумагах, исписанных забористым, но красивым почерком, и вцепился в его раму так, что кисти у него затряслись как у припадочного.       Он узнавал свое лицо. Узнавал лоб, щеки, скулы. Все остальное – с трудом.       Лисий разрез его глаз стал другим, чуть менее хитрым и чуть более опасливым. Чертовы усы над губой теперь совершенно точно не были приклеены – это были его усы. И волосы.       Волосы были длинным, доставали до плеч и вились на голове гнездом, что совершенно выбило Измайлова из колеи.       Он ослабленно зашарил рукой по пространству позади себя, нащупал стул и свалился на него как подкошенный, все еще глядя самому себе в глаза. Ему казалось, что он видел этого человека где-то. Он знал, что это не он сам. Это был не Григорий Измайлов, это был кто-то далекий, но узнаваемый. Сам Гриша сейчас бы дал руку на отсечение, что это лицо знают все.       Все. Даже сам Гриша его знал, но не мог вспомнить, не мог ухватиться за вертлявую мысль от бьющей его нервозности. Он был так похож на…       - Николай Васильевич!       Измайлова повело от слабости и зеркало едва не выскользнуло из его рук. Его сердце стучало так бешено, что Гриша отрешенно вспомнил, что в последний раз он так боялся за Нику, которая едва не попалась с наркотиками. Ей, вообще-то, грозили не полицией, а расправой куда более страшной. Боже, как же Измайлов тогда распереживался, каким же благим матом крыл Нику, каким только ужом не вился, чтобы и сестру защитить, и себя не подставить под удар.       Зеркало выхватили из его рук быстрее, чем Гриша успел его уронить. Кто-то вцепился ему в плечо, встряхнул и появился перед глазами яркой красной вспышкой, от которой Измайлова затошнило.       - Николай Васильевич, что с вами? – вопрошал голос, а Измайлов усмехнулся так, словно еще был пьян, и подумал – а что со мной не так?       - Я же говорю, Яков Петрович, бесы в барине! Такими словами меня чертыхал – и слов-то таких нет на свете!       - Уймись, Яким.       Присутствующие в комнате замолкли и замерли. Все ждали только его, Гришиной – то есть, конечно же, Николая Васильевича – реакции. И Измайлов совладал с собой, сфокусировал взгляд на чуть обеспокоенном лице мужчины напротив в безумно красном пальто. Вероятно, это был Яков Петрович. А тот, в которого Измайлов бросался сапогами через окно, Яким.       Ну, посмотреть-то он сумел, а открыть рта и что-то сказать – нет. Впервые за свою жизнь не смог вывернуть языка. Не смог отшутиться. Не смог ругнуться матом.       Наверное, Яковлев ждал этой минуты, когда Григорий Измайлов наконец-то растеряет все свои ядовитые слова и задохнется молчанием. Жаль, что начальник этого все равно не увидит – точно бы в ладоши хлопал.       Яков Петрович, осматривающий его лицо, обернулся в сторону, и Измайлов наконец-то ощутил себя чуть более собой.       - Батюшка, взгляните. – Крепкая рука спала с плеча, Измайлов выдохнул и обернулся к окружившим его людям, а собралось их тут человек десять. И все таращились на него с испугом и жалостью. Вперед выбрался поп, закрыл Грише весь обзор и вдруг обрызгал его леденющей святой водой, приговаривая что-то на старый церковный лад.       Получив в морду молитвой и влагой, Измайлов снова почувствовал себя разъяренным и наполненным энергией. Он подскочил со стула, отфыркиваясь от воды, и с такой злостью оглядел присутствующих, что они отхлынули назад. Даже батюшка икнул и отступил, нервно теребя во вспотевшей ладони крестик.       - Ну, хотя бы не дымится, - высказал он неуверенно, и народ, задержавший дыхание, выдохнул. На всякий случай поп даже перекрестил Измайлова трижды, убедился, что тот не собирается кататься по полу с пеной у рта, и скользнул поближе к выходу. – Господин Гоголь не одержим бесами.       «Господин Гоголь». Измайлова тряхнуло от этих слов, но больше слабости он не чувствовал – лишь необъяснимую злость от несправедливого стечения обстоятельств. Он всего лишь набухался в клубе. Он, может даже, снял себе прекрасную девушку на вечер. И вообще он был самым крутым старшим опероуполномоченным во всей гребаной Москве.       А теперь каждая здешняя морда называет его именем литературного классика, которого Измайлов, к своему стыду, помнил лишь расплывчато. Знал, что был он крайне странным, мрачным, что писал про всякие страшилки и нечисть, и что боялся быть похороненным заживо.       А Измайлов не интересовался литературой. Был душой компании. Быть похороненным заживо не боялся – он даже просто сдохнуть не боялся, под пули лез и ни одна еще не свела его в гроб.       Мужчина в красном пальто уговаривал людей выйти из комнаты, многие и сами с удовольствием оставляли всклокоченного Измайлова в одиночестве. Проблемы возникли лишь с Якимом и мужчиной в вычурном костюме и с треуголкой на голове. Но и перед их носом вскоре закрылась дверь, и Гриша остался один на один с Яковом Петровичем.       На него Измайлову злиться не хотелось. Он лишь посмотрел с благодарностью и вновь опустился на стул, откинув голову назад. Чертовы волосы мешались, как Николай Васильевич с ними ходил?.. Гриша усердно зачесал их назад, шевельнул верхней губой, вспоминая про усы, и расстроился.       - Николай Васильевич, с вами точно все в порядке?       Измайлов одним глазом зыркнул на мужчину, который чинно прошагал ближе к нему и уселся на край кровати, сложив руки на набалдашнике трости.       - Нет, - честно отозвался Гриша и протер лицо ладонью.       - Где вы были вчера целый день?       - Бухал, блять, - не удержался Измайлов и резко выпрямился, но изумленный и неодобрительный взгляд Якова Петровича его остудил, и молодой человек выдавил, сцепив челюсть. – Не знаю.       - Как вы можете этого не знать?       Гриша уже собрался ответить, но тут прикусил язык и оглядел мужчину с головы до пят.       - Это что, допрос?       И естественно, что Измайлов никак не ожидал, что Яков Петрович тяжело выдохнет и кивнет.       - Прошу прощения, Николай Васильевич, но да – это допрос. Во время вашего отсутствия была найдена убитой еще одна девушка.       Гриша задумчиво замолчал. Кто вообще такой Яков Петрович? Он не знал биографию Гоголя настолько хорошо, чтобы хоть вспомнить, как зовут его родителей, а тут – неизвестный человек в красном пальто. Кто он ему? Где они? Что за убийства девушек?       Причем еще одна.       Измайлов был точно уверен, что убивать он не склонен. К насилию – да, но в разумных пределах, некоторым даже нравится. Да и сам Гоголь не казался убийцей – такую характеристику в школьном учебнике Гриша бы точно запомнил.       - Подозреваете меня?       Яков Петрович глядел на него со странной смесью бесконечного удивления, благосклонности и опаски. Измайлов бы мог сыграть роль Николая Васильевича, вот только он совсем не знал, как это делать. Практика показывала, что Гоголь был полной противоположностью Гриши. Что за напасть!       - Нет, Николай Васильевич, я не считаю, что вы способны на убийство. Просто я должен задать эти вопросы, чтобы мне было спокойнее. Личный интерес здесь тоже есть.       Вот как, личный интерес. Волнуется? Измайлов сощурился, провел рукой по волосам, которые все равно упали ему на лоб, и кивнул.       - Вы хороший детектив.       - Кто?       Измайлов прикусил язык.       - Инспектор? – неуверенно попробовал он.       - Вы хотели сказать следователь? Или дознаватель? – подсказал Яков Петрович, приподняв брови.       - Да. Следователь. – В мыслях Гриша от души матерился, чего доброго снова призовут попа, чтобы бесов в нем выискивать.       - Итак, Николай Васильевич, как вы оказались у старой мельницы?       - Яков Петрович, да я честно не знаю! – всплеснул руками Измайлов, и мужчина сжал губы, кивнув.       - Хорошо, возможно, виной всему один из ваших приступов. Этого стоило ожидать. – Что за приступы? Такого Гриша тоже не помнил в биографии писателя. Что за приступы?! – Я, наверное, зря стараюсь, но, может, Николай Васильевич, вы сможете объяснить эти странные ботинки?       Яков Петрович обернулся, потянулся за чем-то и показал Измайлову его красные кеды, которые мужчина держал за шнурки. Гриша обрадовался им так, будто сестру родную увидел, точно не меньше.       - Они были на вас. Прошу прощения, что имел наглость их снять и вы… до сих пор босые… Николай Васильевич?       Измайлов почти не слушал Якова Петровича и ловко забрал у него из рук свою обувь. Где-то далеко в сознании вспыхнула мысль про красные черивички. Это точно из рассказов Гоголя, Гриша был уверен.       - Я выкинул сапоги в окно, если вы про это.       Яков Петрович удивился еще больше. А когда молодой человек вскочил на ноги и заметался по комнате в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы обтереть свои грязные ступни, так вообще растерялся.       - Выкинули в окно?       - Я просто был очень зол. Был бы пистолет – начал бы стрелять, - отрешенно поделился Измайлов, обнаружил-таки какую-то влажную тряпку и начал обтирать свои ноги, а потом втиснулся в родные кеды и счастливо вздохнул. Натереть мозоли он уже давно не боялся – расхоженные кеды и на голой ноге сидели как вторая кожа.       - Вас будто подменили, Николай Васильевич. – В голосе Якова Петровича впервые за весь разговор проскользнуло что-то стальное и жесткое. Измайлову стало не по себе, но поделать он ничего не мог – лишь улыбнуться и пожать плечами, что привело мужчину в еще большее подозрение. Нет, ну что такое? Гоголь даже улыбаться не смеет?       - Простите, Яков Петрович, я не могу вам этого объяснить. Считайте, что во мне просто бес.       - Я не склонен верить в то, что такое возможно, однако сейчас вы будто совершенно не врете. Почему вы так делаете?       Гриша удивленно моргнул.       - Как делаю?       - Вы ни разу не зачесывали свои волосы назад. Почему сейчас стремитесь сделать это?       - Они мне мешают.       - Раньше не мешали.       - А сейчас мешают.       Яков Петрович как-то странно насупился. Гоголь ему что, не смел перечить? С опозданием пришло понимание того, что мужчина, скорее всего, его начальник – следователь, дознаватель по убийствам девушек в этих местах. А кто же Николай Васильевич? Он же классик. Писатель. Почему убийства? Что он делает рядом с этим человеком?       - Хорошо. Почему вы так одеты? – Снова началась эта странная перебранка. Измайлов изогнул брови и хитро, с наигранным непониманием поинтересовался.       - Как – так?       - Я вижу вашу нижнюю рубашку. Однако вы всегда наглухо застегиваете все пуговицы.       - С каких пор вам вообще важно то, как я одеваюсь?       - Издержки работы. Откуда у вас эти красные ботинки? Я ни разу не видел ничего подобного.       - Они мои. Они просто мои.       Измайлов многозначительно кивнул, а Яков Петрович, кажется, имел еще множество вопросов.       - Вы странно говорите.       - Как?       - Вы стали просто невыносимы.       Гриша широко и неудержимо улыбнулся – конечно, тренировался на Яковлеве, тут хочешь не хочешь станешь профессионалом своего дела. Яков Петрович устало, но смиренно вздохнул.       - Хорошо, я согласен считать, что в вас просто бес, Николай Васильевич.       Они замолчали. И пока мужчина задумчиво выстукивал быстрый ритм по набалдашнику своей трости, Измайлов пытался собрать портрет Гоголя, чтобы впредь не слишком шокировать честной народ. Выходило так, что он был скромен, тих, неконфликтен и вообще не был склонен к улыбкам, лишним движениям и ругани. Сапогов из окон он тоже никогда не выкидывал.       Спустя мгновение Гриша вспомнил про бумаги, которые были разбросаны по всему столу. Он немедленно к ним подошел, вновь зачесал рукой паскудные волосы назад и взял в руки плотные желтые листы.       Это было сродни полицейским отчетам. Отчеты о вскрытии. О важных деталях, которые были на месте преступления. Почти всегда почерк был заборист, красив и читаем – но бывало так, что на половину листа была выведена резкая, кривая линия, будто пишущего резко толкали и его рука дергалась. Или листы вырывали прямо из-под пера. В конце таких испорченных листов были неясные рисунки, иногда кляксы, но чаще всего три бессвязных слова. На многих листах стояла подпись Гоголя. Так значит, он тут писарь? И записывает отчеты за многоуважаемым следователем, который расследует преступления.       Николай Васильевич был с чудинкой. Гриша этому не удивился.       На некоторых листах было даже указано местоположение – село Диканька. Молодого человека неуместно пробрало ироничным смехом, который сразу стих, когда Измайлова вдруг озарило внезапной мыслью.       - Яков Петрович? – позвал он, оборачиваясь, и сразу же столкнулся с прямым взглядом мужчины, будто тот вовсе не сводил с него своих глаз. Он еле заметно кивнул, показывая, что слушает. – Вы можете отвести меня на то место, где меня нашли?       - Конечно, голубчик, но зачем?..       - Бес очень просится.       Яков Петрович приподнял бровь, но отчего-то не стал спорить и встал. Гриша улыбнулся и оставил все бумаги на столе, немножечко подумал и резко схватил перо, что-то неумело накарябав на одном из листов. Клякс было куда больше, чем какого-либо текста.       Они шли туда вдвоем. Сперва Яков Петрович предлагал взять кого-нибудь из людей Бинха, но Измайлов резко отказывался. Потом мужчина прицепился к тому, что Гриша слишком легко одет, но тот снова мотал головой, потому что знал – ничего в шкафу больше не было: ни пальто, ни куртки, а то, что Яков Петрович, еще чего доброго, удумает дать ему что-нибудь из своих вещей, приводило в какую-то панику.       На него пялились абсолютно все. Худая и черная фигура писаря в красных высоких кедах была настолько притягательна для глаз зевак, что, когда Измайлов вышел на крыльцо постоялого двора – многие просто со звоном уронили свои столовые приборы. Даже Яков Петрович терялся на его фоне в своем красном пальто и чувствовал себя неловко оттого, что все с таким изумлением глядят на Гоголя.       Измайлов же чувствовал себя в своей тарелке. Он был вызывающим, это точно. И потому ему было не впервой находиться в кругу столь пристального внимания.       Он выходил так, будто не происходило ничего необычного, ловко перепрыгивал лужи, следуя за Яковом Петровичем, и чувствовал, что все делает правильно – ему нужно было туда. Немедленно туда, где его нашли, чтобы разобраться в этой путанице и вернуть себя домой. А то вдруг в школьных учебниках появится такие факты о Николае Васильевиче, что и представить страшно?       Когда Измайлов начал уставать от полного бездорожья и продрог от холодного осеннего ветра, они дошли. Яков Петрович просто остановился и обвел рукой заросшее поле, старую, полуразрушенную мельницу и забытую тропку к ней.       Гриша смотрел на мельницу и ждал, когда что-то екнет в его груди, снова подтверждая, что он на правильном пути. Но в душе было глухо и безмолвно, что навевало разочарование и бессилие. Ну, он хотя бы попытался – шанс, что он найдет здесь какую-то зацепку, был. Небольшой, но достаточно весомый, чтобы попробовать.       - Николай Васильевич, ваше? – Яков Петрович нес в руке длинный черный плащ. Измайлов покосился на него без интереса. Он не знал, его ли эта вещь или нет, и потому неопределенно пожал плечами. – Посмотрите.       Молодой человек выдохнул, протянул руки к плащу, взялся за него двумя руками и ощутил дичайшую слабость в собственных ногах. Сперва его повело вправо, потом влево. В глазах вспыхнули болезненные яркие круги, и голова Измайлова неуправляемо запрокинулась назад.       Стало больно. Сильно сдавило грудь, Гриша почти не мог дышать и нелепо двигал ртом. Он пытался орать, кашлять, но его собственное тело его не слушалось, и Измайлов рухнул в траву, не чувствуя, как за его ледяные руки хватается Яков Петрович. Не слыша того, что он ему говорит.       Измайлов считал, что не боится смерти, но если это была смерть – он был готов признать, что был неправ. Это страшно, больно, просто-напросто изматывающе.       - Кто ты, кто ты, кто ты?       - Почему? Ты видишь?       - Украл, сбил, верни!       Гришу мотало в самом страшном кошмаре, которой ему приходилось видеть в своей жизни: в черной вязкой тьме перед его лицом вспыхивали девичьи лица. Они смотрели на него с пренебрежением, с ненавистью, со злостью. Они пинали его невидимыми коленями, тыкали острыми пальцами в ребра, колотили спину и неудержимо визжали ему прямо в уши.       - Но ты видишь! Что ты? Почему ты?       Измайлов задыхался. В этом месте не было воздуха. Спазмом скрутило живот, Гриша едва не упал на колени – получается, до этого он стоял на ногах?..       - Ты видишь! Ты не сказал тогда, скажи сейчас. Она среди нас, мы не видим ее, покажи ее нам!       Хрип царапал ему глотку. Измайлову казалось, что у него носом идет кровь.       - Покажи ее нам, покажи ее нам. Покажи! Покажи!       Его вертело на месте. Мимо проносились лица девушек, но Измайлову было тошно смотреть на них, глаза сами собой закатывались, но нет. Нельзя было закрыть век, нельзя было отвернуться, нельзя зажмуриться. Смотри, смотри, ищи!       Гриша протянул дрожащую руку. Его прекратило шатать.       Это лицо было старше. Оно было злее. Оно было бешеным.       Пальцы сжали ему глотку, Измайлов коротко дернулся и схватился в хрупкие запястья, которые на деле были словно стальные. Боже, как же он может задохнуться там, где воздуха нет по определению?..       И снова десяток голосов взвился визгом в его ушах, руки женщины разжались, и ее фигура бросилась прочь. Голоса неслись за ней, гнали ее, рвали, драли ее фантомную фигуру, и Гриша смотрел им вслед. Его трясло и качало, а потом снова завертело на месте.       - Николай Васильевич! – Лицо горело от жесткой пощечины, и только в этом мгновение Измайлов ощутил, что может дышать. Ледяной воздух оцарапал ему глотку, легкие едва не взорвались от кислорода, и молодой человек перекатился набок, удушливо выкашливая остатки кошмара.       Плечи тряслись, носом действительно шла кровь, и Гриша со злым испугом вытирал ее рукавом, все более размазывая ее по своему бледному лицу.       - В этот раз припадок был куда сильнее, вы как?       Яков Петрович стоял над ним и крепко держал его за плечо. У Измайлова не было никаких сил на ответ, поэтому он снова завалился на спину, чувствуя, что все еще сжимает в ладонях треклятый плащ.       - Так это припадки? – сиплым голосом спросил Гриша и криво улыбнулся. – Больше похоже на маленькую смерть.       - В этот раз уж точно, вставайте, голубчик, нечего лежать на холодной земле, вы и так как мертвец.       Плащ был его. Точнее, Гоголя. Но Измайлов почти перестал видеть разницу, возвращаясь обратно в село.       Ему снова хотелось набухаться до беспамятства, чтобы отрубиться и очутиться в стенах родного участка, где знакомая рожа Яковлева будет перекашиваться от бешенства каждый раз, когда Измайлов просто переступает порог.       Но он возвращался неизвестно куда, в чужое место, в чужой шкуре, даже в чужом плаще. И все, что было по-настоящему своим в этом мире – воспоминания да красные кеды.       Однако когда показались дома, Гриша вздохнул спокойнее. Даже Яков Петрович решился завести разговор, чтобы отвлечь Измайлова от пережитого. Но все это оборвалось, когда за спиной послышался торопливый стук копыт и чей-то девичий голос окликнул Николая Васильевича.       Так как Измайлов все еще был за него, ему пришлось замереть и обернуться.       Барышня чуть ли не на скаку спрыгнула со своего белого коня, глядя на Гришу с волнением и облегчением. Измайлов коротко отметил, что у Николая Васильевича губа не дура – у дамы и фигура точеная, волосы пышные да и мордашка красивая. Понять бы, кем она только является, но для своих детективных разбирательств молодой человек слишком устал.       - Николай Васильевич, слава богу, что с вами все в порядке. Лошадь вернулась в поместье ночью, без седока, мы с мужем не знали, что и думать. Как хорошо, что вы целы.       Барышня воздушно улыбалась и нежно заглядывала Измайлову в глаза. Гриша обернулся к Якову Петровичу, который незаметно развернулся на каблуках и собрался оставить их вдвоем. Ну нет, у этой дамы муж.       - Да, извините, что заставил вас волноваться, - Измайлов схватил мужчину за предплечье, не давая ему уйти. Яков Петрович в ответ посмотрел со жгучим неодобрением, но все же до уровня Яковлева этот взгляд еще не дотягивал. – Простите, мы немного спешим.       Барышня явно не ожидала подобного ответа и немного замешкалась, бегая беспокойным взглядом по лицу Измайлова.       - У вас что, кровь?! – всполошилась она, и Измайлов резко прикрыл нос ладонью.       - Нет, - нагло соврал он. – Знаете, что? Может, потрахаемся?       - Что? – Естественно, мадам ничего не поняла. Только захлопала своими большими и невинными оленьими глазами. Яков Петрович дернулся в хватке так, будто понял. Гришу это развеселило.       - Что? – переспросил он, а потом очаровательно улыбнулся, по-лисьи сощурив глаза. – Нет, значит, нет. Чудненько, я вам потом расскажу, если вы мне напомните. До свидания, был весьма рад увидеть вас снова.       Девушка растеряно раскрыла рот, и Гриша, пока она не успела очнуться, немедленно развернулся и быстро зашагал далее, буквально втаскивая за собой Якова Петровича, который все еще пытался сохранить хоть какой-то гордый вид и нелепо махал тростью в темп.       - Зря вы так с дамой, - высказался Яков Петрович уже во время ужина. Они сидели на улице постоялого двора в крытой его части и, пока мужчина жевал яйца с красной икрой, Измайлов брезгливо таращился в тарелку, где была непонятная каша, похожая на картон.       - Не было другого выхода, - фыркнул в ответ Гриша и поднял взгляд на мужчину. Тот как раз щедро накладывал на еще одно яйцо икорку, но, как только заметил взгляд молодого человека, предложил ему. Измайлов отнекиваться не стал и умял его в один укус под ошарашенный взгляд Якова Петровича.       - Что? Я не беру еду из чужих рук?       - Из моих рук уж точно, Николай Васильевич.       - Тогда вы знаете ответ.       - Да-да, вы – бес.       Измайлов довольно усмехнулся и все-таки попробовал то, что было в собственной тарелке. Уже от одной ложки его едва не стошнило, поэтому рисковать повторно Гриша не стал и откинулся на стуле, вытянув ноги в красных кедах из-под стола. В этот момент проходила хозяйка постоялого двора.       Она запнулась об ноги Измайлова и чуть не потеряла равновесие, обернувшись на молодого человека в бешенстве. Гриша уже собрался извиняться, но, взглянув в ее лицо, застыл. Хозяйка обмерла, побледнела и попятилась от него назад.       - Вы!.. – вскрикнул Измайлов, и женщина развернулась, быстрым шагом бросаясь прочь со двора. Гриша подскочил на ноги, толкнул Якова Петровича в плечо, выбив из его рук ложечку, и погнался за женщиной. – Это, черт возьми, была она!       Она свернула за угол. Измайлов – за ней. По пути он по привычке пытался нащупать табельное оружие у бедра, но лишь глухо обстукивал собственные штаны. Тогда в голову пришла мысль надеть наручники, но и наручников у Измайлова тоже не было.       Женщина яростным ураганом налетела на него, едва не повалив на землю и не выцарапав глаза. Измайлов пытался оттолкнуть ее от себя, но она напирала так сильно, что смогла вшибить его затылок в стену. Чужие пальцы обвили шею, Измайлова сковал испуг минувшего кошмара.       Ее лицо было таким яростным и злым, что она вполне могла просто вцепиться зубами ему лицо, и оскал у нее был подходящий – широкий и хищный. Однако оно резко перекосилось от боли, женщина разжала руки, отступила, получив тяжелый удар в висок набалдашником трости, но ей будто было все равно – она с невероятной силой откинула Якова Петровича от себя так, что тот просто прошиб стену в сарае.       Измайлов сипло дышал, придушенный и слегка дезориентированный. Рука вновь инстинктивно начала шарить в поиске пистолета, но его рукоятка все никак не находилась на привычном месте, и Гриша едва не выл от досады. Женщина была рядом, ее руки вновь тянулись к нему, лицо бешено дергалось от спазматических конвульсий, а по ее виску не переставая текла кровь.       - Когда ж ты сдохнешь, сука! – в сердцах выплюнул Измайлов, готовясь перехватить чужую руку, но женщина вдруг вместо шеи ударила его в лоб, отчего молодой человек вновь приложился с затылком о стену, и ноги начали подкашиваться. Второго удара было не избежать, но тишину наконец-то разорвали выстрелы.       Женщина завизжала, ее глаза смотрели ровно на Измайлова даже во время агонии, а руки цеплялись за его плечи, пока она сама опадала на землю. Молодому человеку было сложно держать и ее, и себя, поэтому он начал сползать по стеночке следом.       - Николай Васильевич! Вы как? У вас снова кровь носом, Николай Васильевич!       На языке жегся мат. Но все слова застревали в глотке, и Гриша лишь странно булькал, чувствуя, что голову ведет в сторону. Даже то, что кто-то придержал ее горячей ладонью в перчатке, не помогло.       - Как я вам помог хоть эту тварь изловить, а?.. А был бы пистолет…       Измайлов мечтательно закатил глаза. И провалился в черноту.

***

      Измайлов проснулся с жутким похмельем. Голова трещала, грудную клетку давило тяжелой удушливостью, а снаружи его кабинета кто-то рвал и метал, но на чистых инстинктах Гриша понял, что это Яковлев и идет он по его душу.       - Измайлов, с-сука!       Дверь распахнулась с таким треском, что Гриша вздрогнул и схватился за простреленный звуком висок.       - Нет, Измайлов, ты крещенный? Я тебе отвечу, ты не крещенный, Измайлов, ты – бес!       Гриша открыл глаза, взглянул на Яковлева, чье лицо было невообразимо красным от гнева, а вздувшаяся на лбу вена уже грозилась лопнуть, и улыбнулся. Глаз начальника дернулся.       - Ну что вы в самом деле?.. – начал было Измайлов, но сморщился от резкой боли.       - Кончай свои бухаловки, Измайлов, уже со мной на «вы» перешел, падла ты такая. Чтобы немедленно привел себя в порядок!       Молодой человек начал тереть лицо. Усов нет. Волосы короткие, шмотки свои собственные. Ну надо же, вернулся-таки. А был ли он где-то не здесь?..       - Дорогой Владимир Яковлев, запамятовал, как вас по батюшке…       - Ты что, еще пьяный? Пошел к черту, Измайлов, глаза б мои тебя, беса, не видели.       Яковлев ушел, все еще матеря Измайлова на все лады, так сильно хлопнув за собой дверь, что Гришу вновь подбросило на своем месте.       Дома было приятно. Проснуться было приятно. Не чувствовать себя Николаем Васильевичем Гоголем – приятно трижды. Главное, чтобы теперь это все быстрее забылось и, желательно, не вспоминалось.       Пожалуй, так пить он больше не будет. Или будет, но осторожно.

***

      Николай Васильевич очнулся глубокой ночью на своей постели. Руки у него мелко подрагивали, но разум влекло к столу и бумагам.       В темноте он зажигал свечку и настойчиво рылся в своих записях, пока не нашел один лист, на котором было слишком много клякс. Гоголь пару раз протер кулаком глаза, чтобы в следующую секунду прочесть бранное слово из трех букв и «Гриша Измайлов был тут!». И снова бранное слово, но уже из пяти букв. И похабные рисунки детородного органа - очень схематичные, но понятные.       Николай стоял потерянный – вот ради этого его подорвало среди ночи? И брезгливо убрал лист подальше с глаз, затушил свечу и лег.       Лег и подумал:       «Измайлов... б-бес!»