Beautiful Crime

Монстры никогда не были под моей кроватью, Но они всегда были в моей голове. Я не боюсь их, ведь никаких монстров я не вижу, Потому что все это время монстром был я сам. — Никита Гилл Все, во что я верил, все, что я любил, исчезало у меня на глазах. Разбивалось на миллионы неосязаемых осколков. В холодной камере был только я с самим собой, отдаленные крики и мои кричащие мысли. А я сидел и думал о том, сколько раз может разбиться то, что уже было разбито? Я был в эпицентре борьбы, где противником мне был я сам. Люди не меняются. Я на своем опыте понял это и знаю об этом, как никто другой. Просто в определенные периоды времени они носят разные маски. Если порой они перекрывают настоящую сущность достаточно плотно, то в другое время люди абсолютно обнажены. Ведь настоящая сущность так или иначе объявится, рассыпая карточный домик, которые недалекие людишки успели построить вокруг себя, обнажая ту самую, единственную часть, которую они предпочитают никому не показывать — душу — будь то рано или поздно. У Хейли с самого начала были суицидальные наклонности, а я этого не замечал. Тот, кто мог спокойно провести без пищи несколько дней, а затем принять экстремальную дозу амфетамина, запив его двойной порцией водки — ненормален. Она всячески издевалась над собой, безразлично наблюдая за тем, как жизнь вытекает из нее, как из откупоренной бутылки. А вместе с ней жизнь уходила и из меня. Нет, она этому радовалась. Она была этим восхищена. Восхищена тем, как бросалась из края в край, доводила себя до неимоверной, бешеной боли. Она провисала над пропастью, прекрасно осознавая, что от смерти ее отделяет единственный шаг. И она отступала, бесконечно счастливая тем, что ей вновь удалось обхитрить смерть. И, кто знает, может, она была куда безумнее меня. В ее красоте была тьма. Она совершала глупости одну за другой, восторгаясь тем, как далеко ей удавалось заходить с каждым разом. А что, если она умирать не хотела? Что, если это в ее планы не входило? Что, если моя девочка слишком заигралась со смертью, явно не подозревая, что это был конец, не имея понятия о том, что она забежала слишком далеко, что под ногами ее больше нет земли, а висит она над бездонной пропастью? Я встряхнул головой, издавая сдавленный стон безысходности от невозможности собственных мыслей. Что за чепуха! Она была идиоткой, до чего же глупой она была! Вам никогда не понять, каково это — знать, что внутри тебя похоронены десятки жизней. Каково это — открывать каждый день глаза, говорить, смеяться, смотреть, как живут другие, и понимать, что к вечеру ты снова умрешь после того, как закроешь глаза. Мне снятся эти люди почти каждую ночь. Я хорошо запомнил их лица. Как будто все записано на пленку, и кто-то специально включает мне красочный минутный фильм. А с недавних пор я стал слышать их голоса, тоже. С тех пор, как все это началось, я не засыпал один. Один — значит точно увижу эти кадры, с кем-то — вероятность гораздо меньше, пьяный — точно ничего не приснится. Поэтому последние пять лет я засыпал либо не один, либо до смерти пьяный. Это стало моей рутиной, привычкой, которой я даже не собирался противостоять. Потому что некоторые привычки становятся жизненно необходимыми. Даже самые глупые из них становятся ориентирами, благодаря которым мы идем вперед. Три раза ставить будильник по утрам прежде, чем встать. Пить только любимую марку кофе. Всегда сидеть за одним и тем же местом за столом. Спать на левой стороне кровати. Жесты, которые становятся ритуалами, и если они будут не соблюдены, все пойдет не так. Все будет потеряно. Все потеряно. А сейчас все мои страхи собрались вместе, и теперь я лежал один в темной камере. Здесь не было окна, чтобы я мог получить хоть какой-нибудь источник света, так что я не мог знать, какое сейчас время суток или сколько дней прошло с моего заточения здесь. Это сводило с ума. Мне казалось, что я провел здесь целую вечность. Или это Земля так медленно вращается? Неделя, которую я должен был провести в карцере, тянулась мучительно медленно. Я провожу свои бесцветные дни среди этих мягких стен, которые начинают раздражать меня все больше и больше. Я потер глаза и провел рукой по засаленным волосам, гадая, какой сейчас час. С каждым днем тяжесть на моей душе увеличивалась, а голоса в голове становились громче. Я никак не мог описать это иначе. Эта невидимая, но такая ощутимая, вязкая и приставучая чепуха, от которой я не мог избавиться. Я не мог убежать от роящихся в голове мыслей, самого себя, своих демонов. Не мог просто взять и выключить себя, как бы мне этого не хотелось. И я в тысячный раз проклинал все человечество за эту беспомощность. А какой смысл? Ведь в жизни-то его нет, а это, кстати, величайшая ее ценность. Все остальное — лишь рамки, вроде «смысл в любви, смысл в вере, смысл в деньгах»… Вы сами насыщаете свою жизнь. Вот, например, твой смысл — сбежать от самого себя. Но не можешь ты выпрыгнуть из этого окна, и не только потому, что на них решетки, а эта боль за спиной никогда уже не пройдет. И мы сгорим здесь, в этом ледяном пожаре, на верхнем этаже твоего… У меня были с собой сигареты, которые мне выдали еще до того, как я оказался заперт в карцере. Хотя они и чуть притупляли мои наркотические ломки, не оказывали на меня должного эффекта. Толку от них почти не было, мой организм слишком пристрастился к веществам покрепче. Раньше я всегда думал, что под кайфом мир кажется лучше, а наркоманы — глубоко несчастные люди, которым реальный мир уже не нужен. Чушь! Наркоманы — глубоко несчастные люди, которые без наркоты просто жить не могут. Без нее становится больно. Да, может, в первый раз это прикольно и весело, но мир под кайфом не лучше, он чертовски отвратительный, но когда ты уже стал зависим, выхода нет. Потому что тебе становится больно жить нормально. Но ведь людям все нужно попробовать. Довести себя до экстремальной боли, чтобы понять, что это конец, и пора сворачивать. Я стал шарить по карманам. В правом кармане комбинезона я наконец нащупал зажигалку. Щелк. Щелк, щелк. Пламя не зажигалось. Громко выругавшись, я зажал затвор настойчивее. Все-таки добился маленького огонька. Я сидел на грязном полу, уперевшись плечом в стену, и смотрел на клубы дыма. — Не кури, — послышалось издалека. Меня передернуло — настолько реалистичным мне показался голос Роберта. Никак не могу привыкнуть. До этого со мной разговаривал отец. Правда, полноценным разговором это было трудно назвать, этот голос нагнетал, а я в конце-концов не выдержал и наорал на него. Я сидел в кромешной тьме и кричал в пустоту, теперь-то можно быть уверенным в том, что мой рассудок уже дал сдвиг. А хуже всего было то, что я понимал, что это все было моей фантазией, чертовой галлюцинацией, которую мой мозг придумал, чтобы развлечь себя. Каждая минута проведенная здесь лишь приближала безумие, через которое мне проходить не хотелось. Именно здесь, находясь наедине со своими внутренними демонами, я впервые серьезно задумался о побеге. Возможно, в этот самый момент случился мой переломный момент, а безумие окончательно проникло в вены, но в одном я ничуть не сомневался — Сан-Квентин — это Ад, и я собираюсь во что бы то ни стало выбраться из него. У меня был план, черт возьми, за целую вечность, которую я провел, истекая кровью, у меня затеплилась надежда. И возможно, что эта психическая нестабильность и наделяла меня силой. — Грант? Что на сегодня? Морфий или кокаин? — прозвучал на этот раз голос в темноте. Да, а до тех пор, меня ждала долгая борьба с моими внутренними демонами. Я положил голову на сгиб локтя, надеясь, что мой разум перестанет генерировать новые галлюцинации. Я понимал, что это было всего лишь начало, и я пока хотя бы в силах различать реальность от своих фантазии. Но также я понимал, что наступит время, когда я потеряю свою способность и к этому, и это сводило с ума еще больше. Я не хотел верить в неизбежность моего недуга. Но, тем не менее, я действительно слышал голоса, которые, являясь нереальными, составляли часть моей реальности. — Конченый наркоман, серийный убийца, так теперь еще и в тюрьме, знала бы твоя мать, что с тобой стало… Я зажмурил глаза от резкой боли в голове. — Заткнись! — я не выдержал и перекрикнул мысли в своей голове. Вот к чему я пришел. Джеймс Грант сидит один в темноте и кричит в пустоту. Феерично испоганил свою и без того дерьмовую жизнь. Границы времени перестали существовать для меня. Невозможно было понять, прошла минута или целый час. Я как раз начал раздумывать о несущественности всей Вселенной, о том, что время, как и все остальное, является иллюзией, как за камерой послышался шорох. Я слегка зажмурился, когда заметил, как в карцер проник слабый луч света из коридора, которого не наблюдалось за все время проведенное мною здесь. Сквозь приоткрытые веки я увидел своего охранника, на чьем лице застыло отвращение. — Пора, — сказал он. Я обычно не хотел видеть его возле своей камеры, поскольку тогда он бы сопровождал меня на бесчисленные сеансы терапии или разные мероприятия для заключенных. Но на этот раз раздражения не было и в помине, так как целой недели в темнице мне хватило по горло. Одна и та же комната, одни и те же мягкие стены, та же грязь и вонь. Ну и отвратительная кашица дважды в день, которую пищей-то назвать нельзя было. Никакого разнообразия, разве что в моей голове, где мысли становились все безумнее и растеряннее. Клянусь, я сошел с ума в этом месте, и если я еще не выглядел безумным, я был уверен, что стану выглядеть так, если еще немного побуду заключенным в этом ужасном здании. И даже видя отвращение охранника, я не раздражался. Мысль о том, что я увижу Агату, радовала меня. Казалось, чем больше с каждым днем я приближаюсь к своему краю, тем отчетливее мысли о ней. Она как терапевт, хотя при этом не терапевт. Она разговаривает со мной, не анализируя психическое состояние. И это было моей слабостью, если заметить то, что я считал себя сильной личностью, но нуждался в ней. Она относилась ко мне, как к равному. Я чувствовал, что она слушает то, что я говорил, не уменьшая ценность моих слов. Это не обязательно могла бы быть Агата, это мог бы быть любой, с кем можно было бы нормально поговорить здесь. Без такого человека я бы говорил с собой круглые сутки, как большинство заключенных здесь, которые, безусловно, не выглядели здравомыслящими. Но даже если этим слушателем мог быть любой другой, как я уже говорил, я рад, что это именно она. Мне чрезвычайно повезло, что моим анонимным слушателем оказалась Агата. Она мне, правда, нравилась. — Грант, — рявкнул охранник, и я поднялся с пола и вышел в коридор. Глаза покалывало из-за резкой смены освещения, тело ломило от продолжительного бездействия. По расписанию мне предполагалось первым же делом пойти на сеанс к психиатру, прямо из одиночной камеры, даже не приняв душ. — Итак, расскажи мне, Джеймс, — спросила она, как только я оказался в ее кабинете. — Есть ли что-нибудь, о чем ты хочешь сегодня поговорить? Я только раздраженно вздохнул, качая головой. — Ничто тебя не беспокоит? — Нет. — Никакого груза, лежащего на плечах? — Ничего. Пришла ее очередь злиться. — Хорошо, давай начнем с другой стороны. Как прошел твой день? — А твой? Это разозлило ее еще больше, хотя она и пыталась скрыть это. — Отлично, но я спросила первая. — Отлично. — Послушай, Джеймс, — вздохнула она. — Ты здесь уже более месяца, и я не вижу никакого прогресса. — Это не моя проблема, — ответил я. — Да, но это моя проблема. Я просто пытаюсь делать свою работу, а ты даже не пытаешься пойти мне на встречу, отвечая односложными предложениями. Не беспокойся, ничего из того, что ты говоришь, не записывается, и я не могу рассказать об этом кому-то. Так что позволю тебе самому выбрать то, что ты расскажешь. Что угодно. — Почему ты так беспокоишься? — спросил я. — Не важно, что я скажу, это ничего не даст. Можешь записывать в свой маленький блокнотик все, что я скажу, можешь придумывать любые диагнозы, назначать мне любую болезнь, это ничего, черт возьми, не изменит. Я буду здесь, а ты там, так что какой в этом смысл? — Смысл в том, чтобы сделать тебе лучше, — сказала она. — Ты здесь только потому, что твой адвокат был достаточно умным, чтобы списать все на безумие, иначе тебя бы казнили. Так что если мы докажем начальнице, что тебе лучше и ты больше не сумасшедший, возможно она переместит тебя из одиночной камеры в камеру обычного режима. В этом действительно был смысл. — Мне нравится моя камера. Возможно, мне следовало бы поговорить с ней нормально, когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня у меня не было настроения с ней разговаривать. Она показывала мне какие-то картинки. Сколько бы она ни просила меня, я так и не понимал, что к чему здесь, так что тыкал пальцем наугад. Мысли мои были в совершенно в другом месте. Когда сеанс подходил к концу, я посмотрел в ее блокнот, в который она часто делала заметки, когда разговаривала со мной. Замкнут; Проблемы с доверием; Возможная социопатия; Проблемы с гневом; Кондуктивное расстройство; Жестокость; Рискованное поведение; Маниакальные наклонности; Агрессивность. Так выглядел мой список месяц назад. Я не особо беспокоился об этом, так как считал, что хоть что-нибудь из этого списка найдется у каждого второго человека, и это мне казалось абсолютно нормальным. Однако, на этом мой список не закончился, и сегодня пополнился новыми диагнозами: Депрессия; Бессонница; Легкая психопатия. Из этих трех диагнозов мое внимание привлекла «легкая психопатия». Я тихо усмехнулся. Так что же, теперь я официально психопат? Я читал вверх тормашками, она, вероятно, думала, что я бы до такого не додумался. — Ты, может быть, и сумасшедший, но никак не слабоумный. — Придуши ее. — У него один ветер в голове. Чертов придурок. Она удивленно обернулась на меня. — Что? — Что? — Кому ты это сказал? — прошептала она. — Что сказал? — Ты только что сказал кому-то заткнуться. Не держи меня за дуру, Джеймс! Я растерялся. Черт. Неужели я и сам не заметил, как сказал это? — Я могу идти? — спросил я. — Мне, правда, нужно в душ. Она тяжело вздохнула. — Хорошо, иди. Похоже, ничего не получится. — Спасибо! — гневно сказал я. Наконец-то. Как только я вышел из ее офиса, Томас схватил меня за левую руку. Томас — мой главный охранник. Он всегда ходит со мной, чтобы убедиться, что я не сдеру с людей кожу. Это немного комично, поскольку я выше него. У него нет ни одного шанса устоять в схватке со мной. Но я никогда не пытался одолеть его, поскольку знал, что это приведет к тому, что меня выпорют в качестве наказания, или что там дальше по списку… Поэтому вместо этого я начал нести всякую чушь, чтобы разозлить его. Я любил злить его. Это было единственным развлечением. Но эта работало в обе стороны. Охранники тоже раздражали меня. Они были повсюду. Один был в кабинете психолога, несколько в столовой, несколько в комнате для отдыха, где мы каждый день делали что-то тупое, вроде выпечки или рисования. Один охранник всегда сопровождал меня в туалет, один на ужин. Они были повсюду. И если не охранник, то кто-то другой следил за тобой, чтобы усмирить при необходимости. Чтобы судить и показывать свое превосходство. Куда бы я не посмотрел, везде были работники. Я залез в одну из кабинок и быстро вымылся. Я смывал всю пыль, грязь и копоть этого места, что успела достаточно набраться за неделю. Здесь, конечно же, не было шампуня или чего-то другого, что могло бы в достаточной мере поддерживать гигиену, только кусок мыла и полотенце. Но если и было что-то, в чем Сан-Квентин придерживался приличий, так это чистая форма после душа. Она пахла моющими средствами, так что я был практически уверен, что ее можно было надеть. С мокрыми волосами я вышел из душевых, готовый к тому, чтобы Томас отвел меня на обед. На пути к столовой я понял еще один из бесконечных недостатков Сан-Квентина. Все было слишком далеко друг от друга, ванные в одной стороне, столовая — в другой, кабинет медсестры вообще не в том направлении. Будто они не хотели, чтобы много людей были вместе, будто пытались всех отделить друг от друга. Меня ждало несколько сеансов общей терапии перед тем, как встретиться с Агатой. Но и это не могло испортить моего настроения. POV Агата Пока я шла по холодному цементному полу, я заметила что полы и стены становились все грязнее. Камеры, казалось, удерживали самых опасных преступников, а те в свою очередь казались более запущенными. Меня начало тошнить от мысли, что Джеймсу приходится жить с ними. Он не должен быть здесь, он должен жить в хорошем доме со своей собственной кухней, ванной, личным пространством. А не здесь, вынужденный выживать в этом ужасном месте из-за преступлений, которые наверняка не совершал. Во всяком случае, может быть, не по своей нужде. Он ведь говорил, что его шантажировали… Я просто хотела убедиться в том, что с ним все в порядке, я очень хотела услышать его глубокий голос, хотела увидеть его улыбку, которая немного поднимает мне настроение. Он был заперт в карцере целую неделю, а потом его повели в группу общей терапии, которые, как я знала, он ненавидел. Я не хотела этого признавать, но успела ужасно соскучиться по нему за это время. Я, как обычно, дожидалась его в зале посещении, когда он вошел на пятнадцать минут позже, его кудри были влажными, а рядом с ним шел его охранник. Но он немедленно отпустил Джеймса, как только они прибыли в комнату, и присоединился к другим охранникам, выстроившимся в линию возле стены. Я ожидала, что он вернется в паршивом настроении, хотя это оказалось совершенно не так. Он подошел ко мне один и занял место на свободном стуле напротив меня, при этом улыбнувшись. Это было чем-то новеньким, хоть и его фальшивая улыбочка меркла на фоне искусанных до крови губ и огромных мешков под глазами, будто бы он не смыкал глаз всю эту неделю. Казалось, с каждым днем ему становилось все хуже и хуже, хотя мне и казалось всегда, что он сам светился, особенно по сравнению с другими заключенными, но он выглядел чертовски уставшим сейчас. Несколько пуговиц на его рубашке были расстегнуты, показывая гладкую побледневшую кожу. Взгляд проницательных глаз потупился и казался туманным, он смотрел сквозь меня, так что я не могла угадать его эмоции. Видеть его первый раз за неделю… не то, чтобы ободряюще, но я хотя бы знаю, что он жив. — Как тебе одиночное заключение? — осмелилась задать вопрос я. — Ужасно, — сказал он. — Такое чувство, что прошли годы. У меня было слишком много времени, чтобы думать.  — Да, — согласилась я. Я всегда все продумываю и знаю, какого это, очутиться в ловушке из собственных мыслей. — О чем ты думал? — спросила я. Я знала, что это личное, но ничего не могла поделать с собой. Мне нравилось слушать, как он говорит, и я всегда хотела узнать о нем больше. Это один из моих самых больших страхов и в то же время одно из самых больших желаний — разгадать страшную тайну по имени Джеймс Грант. Я была рада тому, что он заговорил без привычного нежелания, наоборот, с облегчением, будто был рад открыться кому-то. — Вообще, обо всем. Думаю, хуже всего была та часть, где мне нечем было заняться, и я думал о том, как скучаю по всему этому, — сказал он, видимо, подразумевая мир за пределами Сан-Квентина. И я снова представила его здесь, никогда не покидающего здание, что заставило мое сердце сжаться. — По чему ты скучаешь больше всего? — неожиданно для себя спросила я. Но Джеймс, казалось, ничего против этого не имел. — По всему, — ответил он. — По простым вещам, о которых ты даже не задумываешься. О возможности выбирать себе еду, занятие, одежду. Вообще, иметь выбор, — я кивнула, вслушиваясь в каждое его слово. Я любила моменты, когда он так говорил, без высокомерия и вульгарных комментариев. Любила, когда он говорил о том, что чувствует. — Я скучаю по возможности видеться с друзьями и братом, — продолжал он. — Знаешь, в нормальной обстановке. Не хочу, чтобы они видели меня здесь. О, и я скучаю по пицце. Господи, как же я люблю пиццу. Скучаю по собаке соседей и своей кровати. Скучаю по аркадным играм и телевизору, занятию спортом, пиву… сексу, — мое сердце пропустило удар, когда он сказал последнее слово, его голос звучал медленно и вяло, из-за чего был больше похож на мурлыканье. Клянусь, он сделал это нарочно, и при этом его внимательные зеленые глаза рассматривали мое тело. И тут зазвенел мой телефон. Я смущенно улыбнулась Джеймсу и получила в ответ от него короткий кивок перед тем, как потянуться к телефону и ответить на звонок. Руперт. — Привет, Руп, — улыбнулась я. — Привет, малышка. Я просто хотел проверить все ли у тебя в порядке, тебя не было в университете сегодня, и я не смог поговорить с тобой. — О, да. Извини. У меня проект, эм… я не закончила свой проект по истории, так что мне пришлось остаться и доделать его, — соврала я. — О, хорошо. Мы все еще идем ужинать в пятницу, верно? — Да, — кивнула я. Занятая мыслями о Джеймсе, я совершенно забыла о встрече с Рупертом, но теперь, когда он напомнил мне об этом, я снова заволновалась. — Отлично. — Отлично, — засмеялась я и завершила вызов. Повернувшись, я увидела Джеймса, рассматривающего меня своими завораживающими глазами. Он посмотрел на мой телефон, а затем на меня, обдумывая что-то. — Так вы с ним трахаетесь? — Нет! — запротестовала я, его выбор слов меня шокировал. — Ради Бога, Джеймс, мы просто друзья. Он усмехнулся, и на его лице появились ямочки. И в этот момент я поняла, что как бы мне не нравилась улыбка Руперта, она никогда не сравнится со сверкающей улыбкой Джеймса. — Скольких ты убил? Мой вопрос прорезал тишину, так неуместно грозясь разрушить все то натянуто хорошее, на которое мы потратили так много сил и времени. Он так и повис в воздухе, а мы смотрели друг на друга, не осмеливаясь сказать что-нибудь. Напряжение между нами увеличивалось с каждой секундой. Я нервничала. Я глупая. Джеймс грузно вздохнул. — Не знаю. Я не считал. Ну вот, одной необдуманности хватило, чтобы возвратить нас на начальную точку. Вмиг его взгляд ожесточился, потеряв ту былую усталость и ослабленность. С ним все было так тяжело. Он не спешит открыться людям, и каким бы грубым он не пытался казаться, он чертовски боялся. Одной фразы хватит, чтобы заставить его закрыться в себе. Он оттолкнет от себя всех. Опять прожигал меня взглядом. Он вообще понимает, что это незаконно, вот так смотреть на кого-то, имея такие глаза, как у него? И молчал. Только его глаза, и молчание. Ничего другого, и я хотела, чтобы это прекратилось. Я вспомнила кое о чем, что я забыла в свой сумке при входе в здание.  — Подожди здесь, мне нужно взять кое-что, — сказала я Джеймсу, поднимаясь, до того как он успел сказать что-то, и вышла за дверь. POV Джеймс Я ждал Агату, пытаясь понять, что она может принести. Что бы это ни было, я надеюсь, что она, черт возьми, поторопится. Потому что на меня все уставились. Или может они всегда так смотрят, а я просто никогда не замечал. В любом случае, они смотрели. Но никто не встречался взглядом со мной, потому что как только я поворачивался, они смотрели в сторону. Охранники делали вид, что не смотрят на кого-то одного, а пациенты отворачивались, будто я Медуза, и они не могут посмотреть мне в глаза, потому что умрут. Они меня боялись, именно так и должно быть. Было всего несколько людей, которые не отвели взгляд, когда я посмотрел на них. Они были смелее, чем остальные, но все же не решились подойти ко мне и сказать что-нибудь. Несмотря на это, я был рад тому, что оказался самым страшным в этом крыле, хотя и не мог понять почему. Почему все эти преступники боятся меня? Не то, чтобы я жаловался, но не вижу причин, чтобы убийцы, те, кто уже убивал, боялись меня. Я такой же, как и они, по крайней мере. Тогда почему они трясутся от взгляда убийцы, если у них есть такие же возможности? Но тогда я понял, что они не считают себя сумасшедшими. Они думают, что нормальные, да? Все эти люди убеждены в том, что у них были весомые причины для совершения преступления. Именно это делает их сумасшедшими — они яростно отрицают то, что так очевидно. Они определенно безумные, ведь не видят правду, не видят того, что они монстры. Это отличает меня от них. Я, черт возьми, осознаю то, что я сумасшедший. Даже если люди думают о тебе в самом неприятном ключе, какая тебе разница? Из размышлений меня вырвало возвращение Агаты. Она подошла ко мне, держа что-то за спиной обеими руками, но я не мог сказать, что это было. Ее светлые волосы были заложены за ухо, а миниатюрное тело облегало обычное белое платье. На ее губах сияла улыбка. Я думал, она сразу же покажет то, что принесла, но она тянула время. — Что у тебя там? — наконец, спросил я, когда она ничего не сказала. — Угадай, — сказала девушка. Она что, действительно играет со мной в какую-то игру? Я пожал плечами, даже не представляя о том, что она может держать в руках. Неужто Библию? Все здесь так и жаждали любого удобного случая, чтобы пихнуть мне эту светлость в руки. — Это шоколадный батончик? — спросил я. Когда ее улыбка стала еще шире, я понял, что прав. Черт возьми. Мое сердце забилось быстрее, пока она медленно вытащила руки из-за спины. Чем больше я видел синюю обертку, тем сильнее кружилась у меня голова. Я знал, это по-детски — радоваться шоколадному батончику, но никто даже представить не может, на что это похоже. Я вынужден был есть мягкую еду, не имеющую совершенно никакого запаха. Например, месиво из риса и воды, которое на вкус было, как резина. Я практически забыл, какого это — чувствовать вкус. Мой язык не чувствовал ничего похожего на вкус, казалось бы, годы. Кто бы мог подумать, как мы зависим от простых вещей. Вкус, чистая одежда, конфиденциальность — все это большая часть наших жизней, а мы почти не замечаем этого. Мы просто привыкли. Но в Сан-Квентине нет такой роскоши, только в особых случаях. А теперь Агата дала мне, казалось бы, самую важную вещь в жизни — шоколад. Клянусь, если бы я не был в ступоре, я бы расплакался. Она широко улыбнулась моей реакции и положила батончик на стол передо мной. Перед тем как открыть его, я, не в силах ничего с собой поделать, подбежал к Агате. И мне было совершенно наплевать на то, что охранники видели это. Мне было наплевать на то, что у меня могли быть проблемы, или о том, кто что подумал. Так что я обнял ее, поднял вверх, так что ее ноги еле касались пола. Она громко смеялась, пока я кружил ее. Я не мог нарадоваться тому, что она принесла этот чертов батончик, меня всего трясло от радости. — Джеймс, люди смотрят! — смеялась она, казавшись не очень серьезной. Я, наконец, поставил ее на ноги, улыбка на моем лице была такой широкой, что щеки болели. Между нами было всего несколько футов, она осмотрелась, чтобы убедиться в том, что все смотрят. Так и было. Ее щеки вспыхнули, когда она поняла, что обнимала психопата на глазах у всех. Но она все еще улыбалась. — К черту, что они скажут, — сказал я, заметив ее смущение. Ее улыбка стала только шире, когда я произнес это, и щеки стали не такими красными. Она смотрела мне в глаза так, как я смотрел только однажды, очень давно. Словно бы я что-то значил. Она точно не любила меня, я даже не был уверен, нравился ли ей, но что-то в ее глазах было похоже на небольшое обожание. Это может быть проблеск любопытства или же простое увлечение. Но в любом случае, это было не по плану. Она — не часть плана. Но сейчас она здесь, и я не знал, что делать. Поэтому я ничего не сделал, а просто сел за стол. — Агата, если честно, это лучшая вещь в моей жизни. Спасибо большое, — сказал я, снова думая о батончике. Она села рядом со мной и наблюдала за тем, как я распаковывал его, будто ребенок распаковывает рождественский подарок. — Не за что, правда, — пожала плечами она. Было ли то, что могло произойти потом важным, или нет, я не знал. Потому что я совершенно забыл об окружающем мире, полностью сосредоточившись на батончике. Как только я почувствовал вкус батончика, я содрогнулся от блаженства. Сладкий и богатый вкус резко контрастировал с ужасной едой, которую подают здесь — слизистой и отвратительной. Но шоколад был хорош. Будто я нашел ангела посреди ада, но в несколько меньших масштабах. Я позволил себе насладиться вкусом и съел батончик до того, как понял это. Но к моему разочарованию, конфета закончилась. Я посмотрел вниз, и ее не было, я съел ее за несколько секунд. Агата все еще наблюдала за мной, по-прежнему улыбаясь. — Ты, и правда, любишь шоколад, — сказала она.  — Ммм… — промычал я в знак соглашения, слизывая шоколад с пальцев. — Это лучше, чем секс. Агата просто засмеялась, вероятно, подумав, что замечание о сексе относится к настоящему времени. — Серьезно, спасибо тебе большое, — сказал я.  — Да без проблем. Ты заслужил это. — Извините, мисс, время закончилось, — прервал нас подошедший Томас. Наши взгляды синхронно метнулись к настенным часам. — Вроде как, остается еще пятнадцать минут. — У Гранта на очереди еще один посетитель, — мне показалось, что на его лице появилась неодобрительная ухмылка, пока он сообщал это. Я нахмурился и еле заметно кивнул Агате, давая понять, что все в порядке. Она выглядела встревоженной, но позволила охране увести себя. Вопреки всем моим ожиданиям, я увидел в конце коридора того, чей визит я предвидеть никак не мог. Лео. POV Агата Сутки после того, как к Джеймсу пришел еще один посетитель, я снова сидела в зале свиданий. Тем вечером поднялся небольшой ветер, моросил мелкий дождь, так что я раздумывала о своем пути обратно домой. Этот путь обещал быть достаточно проблематичным, учитывая то, что я не взяла с собой зонтик. Ничего не предвещало беды. Мне и в голову не могло прийти, что в этот день случится кое-что, что полностью перевернет жизни нас обоих. Но это случилось. Он, как обычно, опаздывал. За дверьми, ведущими из зала посещений в жилое крыло, раздался грохот и неразборчивые крики. Достаточно громкие, чтобы все, находившиеся в помещении, повернули головы в эту сторону. Заволновались и охранники, до этого стоявшие в одной линии по стенке, они поспешили к дверям. Среди звуков устроенного переполоха я узнала голос Джеймса. Он сопротивлялся, казалось, что его насильно тащили куда-то. Мои нервы не выдержали, и я поспешила в эпицентр борьбы. В тускло освещенном, узком коридоре был только Джеймс и пятеро охранников, прижимавшие его к полу. Он был весь в крови и в синяках, он не мог двинуться под оказываемым давлением. Я почувствовала, как меня с силой попытались оттащить от него. Я запаниковала. — Не делайте ему больно! — закричала я, хотя меня не слушали. Прежде чем я смогла остановить их, они воткнули иглу ему в руку. Он втянул воздух, когда успокоительное попало в вены, но не сопротивлялся. Конечно, сначала он немного извивался, но быстро сдался, понимая, что проиграл. Что сделано, то сделано, а теперь будут последствия. Ох, что же он опять натворил… — Отведите его в 204 комнату, с ним там разберутся.  — Что в 204? Что вы собираетесь с ним делать? — закричала я. Джеймс ссутулился, его веки опустились, он тяжело дышал из-за того, что делал раньше. Казалось, ему пришлось собрать все силы, чтобы поднять голову и посмотреть на меня. — Мне жаль, Агата, — выдохнув, прошептал он. — Мне так жаль. — Все хорошо, Джеймс, — сказала я, хотя это было не так. Я была не в порядке, потому что была в ужасе от того, что с ним собираются сделать. Было сложно перенести порку, а теперь я и представить себе не могла, что будет. — Куда вы его ведете? — снова спросила я, но ответа не было. — Что за 204 комната? Ничего. Очевидно, я ничего не добилась бы. Кто-то притащил носилки, забирая Джеймса от меня. Прежде, чем я смогла бы посмотреть на него в последний раз, дверь закрылась, вместо них появилась белая дверь с черной надписью. Я сокрушенно упала на колени. — Кто-нибудь, пожалуйста, скажите, что, черт возьми, они с ним сделают? Что это за комната?! Наконец один из охранников повернулся ко мне и сказал последнее, что я хотела услышать. — Электрошоковая терапия. Обычно это не было бы проблемой. Как правило, этот вид лечения помогала пациентам с депрессией или шизофренией. Но бывали случаи, когда что-то шло не так. Если использовать слишком много тока или сделать что-то не правильно, все может пойти ужасно, ужасно не правильно. И когда я услышала приглушенный крик боли Джеймса за закрытой дверью, у меня появилось плохое предчувствие, что это случилось.