Meadow green

      Торин не был первым гномом, которого Бильбо увидел. Как и не был тем, кто резко выделялся.       Стыдно признать — сначала Бильбо не понял.       — Не слишком любезно, — усмехнулся Торин, — мистер взломщик.       Благодушное настроение редко его посещало. Но вокруг них зеленело перелесье, цвело полевое соцветье, пчёлы гудели над лиловыми фитилями львиного зева. Глаз не оторвать. Фили и Кили вели лошадей под поводья и успевали устраивать шутливые потасовки; Балин и Бофур замыкали колону пешим ходом, утопая по колено в траве. Балин мирно рассуждал о чём-то своём. Бофур кивал, полуулыбаясь, полуслушая, дергая колосья на ходу. Остальные плыли верхом. Молча, щурясь на томном солнце; глядя сверху вниз, как под копытами приминается желтоватый мятлик.       Пони брели сонно. Предвечерье обволакивало теплом, пряным и топким. Даже Торин, вечно хмурящийся, вечно напряжённый, не мог не заразиться. Он покачивался в седле на вороном, глядя на преемников. Взгляд поглаживал мягкостью. Бильбо никак не мог решить, имеет ли он право это наблюдать.       Торин был странником. У Торина в глазах таяли льды далёких, незнакомых равнин. И белёсые верхушки гор, и кольца мороза, те плыли кругами на воде. Торин шёл издалека, в точно такую же, в самую далёкую даль — как это виделось Бильбо. Торин скитался по чужой земле слишком давно, чтобы помнить. Но он помнил.       Память эта делала его тем, кто он есть.       — Станем на ночь! — скомандовал Торин.       Пони стали. Торин спрыгнул на землю. Сгрузив сумы и привязав лошадь, пошёл твёрдой поступью среди подданных — как всегда делал. Вмиг собранный. Вмиг серьёзный.       Наверно, Торин поразил Бильбо, когда они тронулись в путь впервые. Когда он видел Торина таким — каждый маленький раз.       Вся суть — в мелочах. Хоббитам это известно.       — Не тратьте время на бесполезные вещи, мистер Бэггинс, — посоветовал Торин. Тем железным тоном, когда его голос переходил на рык.       Торин был упрямцем. Гэндальф, великодушный обычно, терял терпение, рано или поздно. Ворчал, ругался и уходил — проветрить голову в одиночестве; больше всего от нрава Торина, конечно, страдал сам Торин. Упирался в гордыню, распалял гнев, подобно громадным печам Эребора. Упирался — и часто не видел, что настоящая жизнь — она в мелочах.       Торин был гордецом. Но Торин не был ни своим отцом, ни дедом. Потому Торин, поглощённый золотом, почти в лихорадке, с короной на голове, впаянной металлическим обручем — этот чужой, незнакомый Торин смотрит на жёлудь в ладони у Бильбо и отпускает себя на миг. Проясняется в лице. Он теряется в жадности снова, но этот крошечный миг остаётся с ним.       Глядя на дуб, проросший в саду, Бильбо думает: всё большое начинается с малого. Берёт обороты, наращивает, обрастает деталями. Для того чтобы в самом конце — скинуть всё лишнее. Вернуться к началу. Отбыть, замкнув круг. А значит…       Значит.       — Уходим с рассветом.       Когда уходил Торин, рассвет загорался где-то за спиной. Наливался, как свежая рана, белым светом. Чем-то переломным. Очень больным. Бильбо запомнил.       А может, и не так всё было — перед глазами плыло, время потеряло ход, споткнулось, разбилось и перестало значить. Ледник под коленями жалил холодом. Торин лежал навзничь, раскинув руки; волосы укрывали лёд, разрезая синеву чернью, резкой, однозначной. Бильбо знал. Он точно знал, что это значит. В груди Бильбо Бэггинса, хоббита из Бэг-Энда, ушедшего так далеко, но до сих пор, никогда не привыкшего терять, — в груди тянуло, как будто обрываясь. Сжимало. Палило. Удавливало тисками и горло, но Бильбо держался.       Лицо Торина покрывала корочка крови. Торин почему-то улыбался, хотя ему не могло не быть страшно. Просто он тоже знал.       Торин был воином.       Торин был…       — Для меня, — выпалил Бильбо, — Торин был…       Он замолчал. Улыбнулся, мотнув головой. Балин не понял. Конечно же, нет. Для него это навсегда останется загадкой; для него Торин был королём, истинным, единственным по праву, и другом, и воспитанником, и тем, за кого стоит умереть, и тем, за кого точно стоило жить, — много кем. Но совсем по-другому.       Бильбо переполняла грусть. Он сжимал-разжимал ладонь, во впадинках кожи собиралась пыль. Странное чувство, мирное, очень странное, тоже было. Бильбо поднял взгляд.       Седой, уставший, Балин поджал губы. Уголки тянулись кверху; брови изогнуты в тихой, но красноречивой скорби. Линии от глаз уходили к вискам лучами. Он знал. Каждый из них, стоящих позади, знал. Верил; вера в это держала их столько лет. Бильбо улыбнулся, кивая. Вдохнул на полную грудь разряженный горный воздух. Посмотрел в мутное небо.       — Для меня, — Бильбо усмехнулся, — Торин…       Да.       Бильбо спрятал лицо за ладонью. Балин положил руку ему плечо, пожимая крепко.       Торин был. Больше, чем кто-либо другой.