невероятная

«Знаешь, Мэйбл, это так невероятно…» Она получает письмо каждую неделю. По средам, иногда — четвергам. Сторожит почтовый ящик, прикидываясь, что опять дурачится с Пухлей. Ей все верят. Не видят настороженного и встревоженного взгляда, обращенного в сторону дороги, где с минуты на минуту должен появится почтальон. На нем всегда штамп — розоватый, слегка блестящий и почему-то отдающий сладостью. Она понятия не имеет, как он это делает, зачем и почему. Безумно хочется узнать. Но тогда придется ответить. А от этой мысли Мэйбл воротит. Он не должен думать, что ей это интересно. Она сильнее сжимает Пухлю в объятиях, отчего свинка протестующе хрюкает и брыкается. Но, кажется, девочке впервые плевать. Все сознание занято белым листом с чернилами. На горизонте появляется человек с сумкой. «Знаешь, Мэйбл, это так невероятно…» Жадно разрывает его чуть ли не при незнакомце, но берет себя в руки, ставит подпись, а затем удаляется подальше в лес, на любимую лужайку, где часто любит коротать время с братом. Животное весело мчится вокруг и похрюкивает, словно вторит настроению хозяйки. «Знаешь, Мэйбл, это так невероятно… Невероятно — подходящее слово, не так ли? Оно подходит тебе и даже твоей забавной свинке Пухле. Ты невероятная, красивая, неземная, милая, волшебная. Сколько мне еще нужно это раз повторить, чтобы ты мне поверила? Впрочем, я готов перечислять бесконечно, ради тебя. Знаешь, что еще невероятно. Глупость людей, однобокость их виденья и узкость мыслей. Если они в чем-то уверены, то уже никак не переубедить, они настроены до конца. Но ты можешь менять свое мнение, это невероятно тоже. Они видели лишь плохое, отвратительное и ужасное в моих поступках. Признаюсь честно, с чем-то я действительно намудрил, не стоило так утруждаться и подвергать риску тебя. Ну и твоих родных. Да, я натворил ужасные вещи. И поэтому сижу и гнию здесь — в тюрьме, с ребятами и скудным питанием. Не представляешь, что это за пытка. Наверное, мысли о тебе позволяют мне не сломаться. Ведь ты невероятная. А невероятные люди — лучшие люди. Но все же мучение — это не видеть тебя, твою улыбку и брекеты. Который раз я это говорю? Я уверен, что ты злишься. Я прочел это в твоих глазах, походке и интонации, когда встретился в последний раз. Ты была раздражена, может, напугана. Ты не любила меня, я вызывал в тебе отвращение. Слежка за людьми — определенно не самое лучшее, я это уяснил, когда ко мне каждые две минуты (надо же, какие параноики) в комнату врывались охранники и прожигали своими взглядами. Словно особо опасный преступник сидит в этой камере, а не малыш Гидеон. Но я просто лишь хотел внимания. Твоего внимания, невероятная Мэйбл. Это самый глупый, наверное, способ. Непонятный, и я сам порой себе поражаюсь. Увы, любовь творит страшные и безумные вещи, вот и я пал под ее чарами… или твоими? Я не очень люблю твоего противного зазнайку-брата, не очень уважаю старика Стэна. Они ужасные, наглые, самовлюбленные. Как и твои великолепные качества, я готов осуждать их бесконечно. Ты единственная в этой вашей семейка чудесна. Однако я влюблен, Мэйбл, и ради тебя готов их терпеть столько, сколько ты хочешь. Читаешь ли ты эти письма? Может, выбрасываешь в урну, даже не вскрывая? Откуда мне знать. Но я пишу их, каждую неделю, стабильно, в надежде на свое, нет, наше светлое будущее, озаренное моей магией. У меня под рукой всегда ручка и кипа бумаг. И ты знаешь, что на них будет. Спасибо, невероятная Мэйбл.

Гидеон Глифул.»

Она тихо усмехнется, зачитывая последнюю, истертую до дыр, фразу. Затем аккуратно поднимется, опуская подол юбки, и непривычно тихо проследует в свою комнату. Мэйбл старается никого не встречать на дороге. К чему лишние вопросы, когда на душе навеки отпечатались эти каллиграфические слова? Она положит письмо в коробку, к трем идентичным. С таким же штампом, конвертом и забавным рисунком-рожицей ее и Пухли. А в следующую среду будет с нетерпением ожидать новых строк.