Праздник Новой Жизни

Магнус находился в зените, заливая своим ярким, не дарующим тепла, светом широкие, не слишком чистые улицы Виндхельма, когда Кинтарион наконец вышел из дверей Гильдии Магов, с превеликим трудом отделавшись от словоохотливого товарища каджита. Мягколапый, еще пятью годами ранее состоявший в скайвотчском отделении Гильдии и перебравшийся в Виндхельм по причинам, известным только ему, был хорошо знаком Кинтариону и даже обучался у него магии восстановления, но далеко так и не сумел продвинуться. Однако теплые чувства к учителю питал и при каждом удобном случае приглашал того погостить и "полюбоваться суровой северной красотой и развлечься ученой беседой". Альтмер же ответных чувств к каджиту не питал (впочем, как и ко всем остальным), но в общении всегда был учтив и вежлив и щедро одаривал дежурными, ничего не значащими для него самого, располагающими улыбками, но приглашения отклонял. А тут вдруг решился, но очередного приглашения дожидаться не стал, а предпочел заявиться сам, воспользовавшись порталом. Дорожными святилищами, доступными каждому, альтмер брезговал. Снег, выпавший накануне и взмешанный сотнями пар ног, превратился в грязную кашу, в которой вязли ноги. Уборкой улиц северный народ утруждать себя не любил, особенно в преддверии праздника, предпочитая пить свое мерзкое пойло, танцевать свои нелепые танцы и бить друг другу рожи забавы ради. Хотя, как говаривали знающие, норды развлекались подобным образом и в обычные дни, разве что с меньшим размахом. Кинтарион невольно подумал о родных островах Саммерсет, где к каждому празднику тщательно готовились наводя порядок на улицах и в жилищах, а особенно к празднику Новой Жизни. Даже не смотря на то, что дурная босмерская традиция плотно укоренилась на Ауридоне, улицы Скайвотча, Фестхолда и прочих поселений сияли чистотой ровно до тех пор, пока все от мала до велика не брали в руки первые комья грязи... Скупое северное светило не одаривало теплом стужей скованную землю, зато весело играло бликами по искрящимся в его свете белоснежным шапкам покатых крыш и нетронутым сугробам. И от этой невыносимой яркости то и дело слезились глаза, более привычные к мягкому полумраку брошенных двемерских городов, что Кинтариону пришлось стянуть капюшон с искусно выделенной из тонкого и легкого, но прочного двемерского металла личиной и обнажить свое точеное по-эльфийски красивое лицо, опасаясь косых взглядов. Стройный и высокий незнакомец, хоть и не отличающийся шириной плеч, но надежно укрытый от любопытных глаз двемерским одеянием, ради которого Кинтариону в свое время пришлось расстаться с баснословной суммой накоплений, мог сойти за слишком худого тщедушного норда, но не теперь. Острые уши и золотистого цвета кожа позволяли безошибочно распознать в нем представителя надменного, так нелюбимого многими, народа. Поймав на себе очередной неодобрительный взгляд Кинтарион невесело усмехнулся про себя и подумал о том, что ограничилась бы толпа одними косыми взглядами или разорвала бы его на месте, прознай кто-нибудь о его истинной природе... Проклятый дар Ламии Бал молодой, но жаждущий открытий маг из Гильдии получил еще во времена Реманской империи, когда рубиновый трон занимал акавирский правитель. Молодой альтмер тогда был увлечен природой гемофилии венеценосных, и благодаря негасимому исследовательскому огню, полыхавшему у него в груди, просто не мог не соблазниться и прочувствовать это на своей собственной шкуре... Не одна сотня лет прошла с тех пор, через многое пришлось пройти Кинтариону, но познав все преимущества проклятой крови, медленно текущей по его венам, он уже не смог от нее избавиться. Бессмертие, колоссальный запас магических сил, мощь заклинаний и невосприимчивость к холоду стоят того, чтобы ради них бороться с неутолимым голодом и постигать магию иллюзий, дабы скрыть свой дар от посторонних глаз. Зелье, содержащее в себе звериную кровь и сбор различных трав, позволяло Кинтариону не обезуметь от голода, а морок, умело накладываемый, но требующий большого сосредоточения для его поддержания, скрывал аномальную бледность его кожи и ужасающую красноту миндалевидных глаз. Последние полвека альтмера премного занимал исчезнувший народ, что он практически безвылазно отдавался своим исследованиям в глубинах подземных городов, пытаясь хотя бы немного приокрыть завесу неопознанного и хоть кончиками пальцев прикоснуться к монументальным знаниям глубинных эльфов, но пока безуспешно. Впрочем, неудачи не только не тушили жаркого исследовательского пламени, но и заставляли его разгореться еще жарче. Исследовательскую деятельность свою Кинтарион вел на Ввандерфелле, но не приблизившись у тайнам настолько близко, чтобы ухватить хотя бы тонкую нить, решил попытать счастья в землях клана Роуркен. На днях он отправится к ближайшему подземному городу, ну а пока, раз уж время его визита совпало с праздником, о котором он столько времени не вспоминал, грех было бы пройти мимо, не узнав, каких традиций празднования придерживается другой народ. Длинные ноги вынесли альтмера к широкому каменному мосту, под которым с самого утра толпился народ возле жаркого костра, с подвешенным над огнем целым кабаном, и пузатых бочек меда, сложенных друг на друга. Звучал веселый хмельной смех, гомон десятков голосов и звуки лютни, флейты да бубенцов (какой праздник да без музыки?), а по воздуху разносились запахи крепкого меда, пенного пива да жаренного мяса. На мост то и дело взбегал хмельной народ, кто в одежде, а кто в чем мать родила, и под одобрительный свист и улюлюканье прыгали в ледяную воду. Кинтарион с интересом, отнюдь не праздным, что бывает у зевак и бездельников, а с исследовательским, наблюдал за праздненством, стоя у сваи моста у самой кромки воды в небольшом отдалении от развеселой толпы. Принимать участие в купании он не собирался, впрочем как и прикасаться к угощению - хмельного он не любил, а мясом, приготовленным таким образом брезговал, хотя не мог не признать, что запах был изумительным. Однако планам Кинтариона не суждено было сбыться. - Эй, остроухий! - послышался сзади не очень доброжелательный хмельной оклик, и альтмер безошибочно понял, что он адресован именно ему, хотя подле костра находились и другие представители эльфийских рас - данмеры, по большей части, но виднелась и пара босмеров. Пока Кинтарион раздумывая, как на это реагировать и реагировать ли вообще, оклик повторится, только теперь он звучал намного ближе. - Эй, остроухий! - альтмер медленно обернулся и увидел, как на него надвигается рыжебородый норд с пузатой кружкой в руке. Он был гол, если не считать куска плотной ткани, повязанного вокруг бедер, да буйной рыжей растительности на широкой груди. Ростом он не уступал альтмеру, но в плечах был гораздо шире, к тому же был крепко пьян, но ровно настолько, что способность стоять на ногах еще сохранялась, а вот голова думать уже была не способна. Мужчина остановился перед Кинтарионом на расстоянии вытянутой руки и окинул его бычим взглядом, после чего сделал большой глоток своего пойла и громко, чтобы слышали все, едко поинтересовался: - Чего не купаешься, остроухий? Боишься свой желтый зад отморозить? Со всех сторон грянул хохот, а Кинтарион даже подумать не успел, как стоит на подобную дерзость ответить, поскольку широкая ладонь сильно ударила ему в грудь, едва грудину не проломив, и отправила в недалекое, но постыдное путешествие прямиком в ледяную воду. Даже несмотря на то, что альтмер к холоду был практически не восприимчив, ему показалось, что при погружении его грудь будто тисками сжали, выдавив из легких весь воздух, а по телу прошла крупная дрожь. Впрочем, возможно все дело было в неслабом ударе или во внезапно накатившей ярости. Отплевываясь, альтмер выбрался на берег под всеобщий хохот, который стал постепенно затихать, сменяясь удивленными, а то и испуганными возгласами. Кинтариону было недосуг размышлять над причиной такой резкой перемены в поведении наблюдателей сейчас - единственное, что ему хотелось, так это поквитаться с обидчиком, да так, чтобы эта пьяная выходка стала последней в его жизни. Внутри него все клокотало от злобы и ярости, а ущемленное достоинство нашептывало вцепиться стервецу в его бычью шею и разорвать пульсирующую под кожей артерию. Должно быть, намерения Кинтариона были явственно написаны у него на лице, что рыжебородый уже больше не гоготал и даже не скалился насмешливо, когда мер, даже не удосужившись одежд отжать, медленно, но неотвратимо надвигался на него, оставляя за собой мокрую дорожку. Более того, норд даже побелел лицом и, кажется, протрезвел, когда мер остановился прямо перед ним и вперился в него тяжелым, злым взглядом. Возможно, Кинтарион и сотворил бы непоправимое, за что потом долго себя корил бы, ведь ярость туманит разум сильнее, чем самый крепкий хмель, но боги миловали. Внезапно между альтмером и его жертвой возникла совсем еще молодая данмерка, которая бесстрашно заглянула в лицо мера и тихо, но настойчиво проговорила: - Не тронь его, монстр. И тут Кинтариона словно водой ледяной облили. Ясность разума вернулась к нему и до него наконец дошло осознание того, что он только что намеревался сотворить, осквернить убийством светлый праздник, а вместе с тем и вполне четкое понимание такой реакции наблюдателей, сменивших смех и улыбки гримасами ужаса. Морок, который он так старательно поддерживал, скрывая свое истинное лицо, развеялся в тот самый момент, когда тупая ярость застелила его разум, и теперь люди видели перед собой не высокомерного альтмера с золотистой кожей, а бледного, словно мертвец, красноглазого вампира. Монстра, в котором нет ничего человеческого. Чудовище. Ярость в его глазах сменилась ужасом, и он бросился прочь не разбирая дороги. Никто не погнался за ним, а еще через некоторое время у костра под мостом снова зазвучала музыка и веселый смех людей, счевших разумным забыть об этом происшествии. Когда Кинтарион наконец остановился, вокруг не было не души, а солнце уже начинало клониться к закату. Он тяжело опустился на снег и подтянул колени к груди, устроив на них голову. Ему было о чем поразмыслить, но стоящие мысли, как на зло, не лезли в голову. Он снова и снова переживал произошедшее под мостом и преисполнялся стыдом и презрением к этой гогочущей толпе, пьяному рыжебородому норду, к себе, не сумевшему сдержать себя в руках... Что-то ощутимо, но не больно ударило альтмера между лопаток, заставив его резко развернуться и почувствовать, что он снова начинает закипать. Он уже ожидал всего, чего угодно, но пара мальчишек, похожих один на другого, розовощеких от мороза и с весело блестящими глазами немало его озадачили. Один, хихикая, уже наклонялся и зачерпывал руками снег, а другой, беззаботно улыбаясь, заносил руку для броска снежного кома, который мгновение позднее уже летел в озадаченного и не понимающего сути происходящего Кинтариона. - Так и будешь сидеть? - звонко крикнул один, готовя очередной снаряд. - Защищайся! Только когда третий снежный ком угодил ему в плечо, альтмер, неожиданно для себя, зачерпнул рукой пригоршню снега, и скомкав его, чтобы он обрел форму, запустил в одного из сорванцов. Мальчишка ловко увернулся, засмеявшись, а в Кинтариона уже летели целых два снежка, от которых он так же попытался увернуться, но не сумел этого сделать также ловко. Снежная битва разгорелась не на шутку. Мальчишки звонко и заливисто хохотали, закидывая своего противника снежками. Смеялся и Кинтарион, уворачиваясь и запуская очередной снежок в ответ. Смеялся радостно, искренне, как не смеялся уже много лет, и чувствовал себя снова мальчишкой, каким был столетия назад, сжимавшим в руках комок грязи, как теперь комок снега. Что-то надломилось внутри него, будто бы лед, сковавший реку, начал сходить, от чего альтмеру становилось невыносимо легко и беззаботно. И он вдруг понял, что и не жил толком все эти долгие годы, то хвори изучая, то в куче металлолома древнего копаясь. Жизнь, со всеми ее маленьким радостями и печалями проходила мимо, в то время, когда он добровольно хоронил себя в могиле, выкопанной собственными руками. - Эй, так не честно, когда двое на одного, - веселый голос заставил на несколько мгновений остановиться и перевести дух, повернув голову в сторону его источника. К бесстрашным снежным воителям уже бежал подросток, закутанный, как и мальчишки, в бесформенную шубу, и поправляющий, то и дело, сползающий на глаза меховой капюшон. Подбежав к альтмеру, паренек шутливо погрозил кулаком в плотной рукавицы мальчишкам и со смехом выкрикнул: - Ну теперь посмотрим, кто кого.

***

- Ты совсем замерз, наверное? - Элска посмотрела на Кинтариона вопросительно, но вдруг спохватилась. - Или такие, как ты, не мерзнут совсем? - Нет, не мерзнут, - улыбнулся в ответ он. И улыбка его совершенно не походила на те дежурные, которыми он одаривал обычно своих собеседников. От этой улыбки жуткие глаза светились теплом, а в груди робко теплилось что-то, чего альтмер уже давно не испытывал. Радость, кажется. Он все не мог понять, почему ни девушка, которую он по началу принял за паренька, ни ее младшие братья не испытывали никакого страха перед ним и держались с ним так, будто он не только проклятием не отмечен, но и одной крови с ними, подобно тому рыжебородому детине, был. Понять не мог, да вот спросить не решался, а Элска будто мысли его подслушала. - Ты совсем на них не похож. Другой ты. Они голодные вечно и злые, а ты нет. Мальчишки к дурному кому и близко не подойдут, как матушка наказывала, а с тобой сразу играть начали, видать что хорошее в тебе угадали. Уже стемнело, но маленькая компания все не спешите расходиться. Мальчишки боролись неподалеку в снегу и пытались завлечь в свою игру сестру и нового знакомца, но все безуспешно. Элска и Кинтарион сидели возле небольшого костра, точнее сидела Элска, протягивая узкие ладони к огню, а альтмер отодвинулся дальше - пламени он не любил. Девушка весело болтала, рассказывая о своей жизни, а он слушал и охотно на вопросы отвечал, если она спрашивала, но в то же время и о своем успевал думать, нити разговора не теряя. Забавно, думалось ему, а ведь днем стены Гильдии покидал совершенно другой, не похожий на этого, Кинтарион. Сдержанный, хмурый, совершенно не умеющий жить и уж тем более жизни радоваться мер ушел, а его место занял другой, пусть еще и робкий в проявлении чувств, неумелый во многом, но с улыбкой искренней, глазами светящимися и живой, настоящий. Такая поразительная метаморфоза одновременно пугала и радовала, ведь сулила неизбежные перемены, которые обязательно приходят, когда меняется весь внутренний уклад. Кинтарион откинулся на спину и устремил взгляд в темное небо, усеянное россыпью звезд, и от этого зрелища дух у него захватило. Раньше он не имел привычки смотреть в небо, а еще вчера, посмотрев случайно, начал бы думать о Магне-Ге и дырах в материи, не видя всей этой красоты, но не теперь. Теперь ему совершенно не хотелось искать обоснований и логики во всем, как он делал это раньше, хотелось просто любоваться, видеть красоту в простых, привычных вещах и радоваться неизвестно чему. - Красиво, - голос Элски раздался совсем рядом. Кинтарион повернул голову и увидел, что девушка лежит рядом с ним. В далеких отблесках костра и при свете звезд ее молодое лицо было прекрасным и альтмер поймал себя на мысли, что любуется ей. - Мы с отцом раньше часто смотрели на звезды. Созвездия выискивали. Вон Воин, покровитель славных воителей. А это Башня, - Элска взяла Кинтариона за руку, призывая поднять ее следом, и принялась чертить в воздухе фигуры, походящие на очертания Созвездий, но альтмеру уже не было до этого дела. Весь мир сузился до одного этого прикосновения, и, казалось, не было ничего приятнее, чем ощущать эти прохладные пальцы на своей ладони. И ему вдруг захотелось, чтобы она больше никогда не выпускала его ладони. Кинтарион все смотрел на девушку, пока она чертила фигуры в воздухе, и слабо улыбался неизвестно чему, а она, словно почувствовав на себе взгляд, замолчала вдруг и тоже повернулась, и посмотрев альтмеру а глаза, тоже улыбнулась. Нежно. Руки Кинтариона она так и не выпустила, а только лишь скользнула ладонью чуть выше, пока их пальцы не переплелись. Праздник Новой Жизни подходил к концу, знаменуя начало нового года, новых свершений, нового счастья и новых надежд для всех живущих на этой земле. Многие отдавали должное традициям и совершенно не задумывались о грядущем, а то и вовсе перемен не ощущали, продолжая катиться и дальше по накатанной колее, когда закончится похмелье. Так и Кинтарион прожил эти долгие годы не видя ничего дальше своих исследований, но не Теперь, ведь в этот праздник для него началась действительно новая Жизнь.